- 12 -
***
Солнечные лучи падают на лицо, заставляя девушку хмуриться сквозь сон. Белые пятна, застывшие на внутренней стороне век, слепят глаза. Девушка морщит нос, шмыгая, рука с тонкими и длинными пальцами покоится на подушке, усеянной темными кудрями, которые отливают медью на солнце. Глаза, кажется, слезятся и болят, отчего Дженни Харт принимается несколько раз судорожно моргать, чтобы как-то сбить пелену. Все это время она видела перед собой лишь размытые темные силуэты, являющиеся частью чего-то одного. Все сливалось в однородную массу, не давая сфокусироваться на чем-то определенном. Каждый раз, когда она пыталась что-то разглядеть на протяжении двух месяцев ее слепоты, она натыкалась на абсолютное ничего, пустоту, когда смотришь — и все впереди кажется огромным размытым пятном мутно-серого оттенка. Но в этот раз даже сквозь слезы, застилающие глаза, взгляд ловит не до конца сфокусированный ракурс, но все кажется намного отчетливее, чем прежде. Кажется, теперь слезы застилают глаза не от яркого света, режущего уголки глаз, а от того, что она способна увидеть, хоть и весьма плохо, эти солнечные лучи. Что-то внутри девушки как будто оживает, в ней самой оживает надежда на то, что она вернется к "нормальной" жизни, поступит в университет, заведет семью и будет кому-то нужной и кем-то любимой. Ее слепота разом перечеркнула кривой линией строчки плана на жизнь. А теперь словно эту линию стирают ластиком, возобновляя пункты. Девушка неосознанно комкает в кулаке ткань простыни, пребывая в состоянии шока. Что-то до боли сжимается в грудине, с губ слетает рваный и отрывистый выдох. Слезинки то и дело скатываются по фарфоровой коже висков, теряясь где-то в густых темных волосах. Ее глаза... они судорожно изучают все, что только могут заметить, могут распознать в мутной пелене слез и слепоты. Взгляд отчаянно цепляется за что-то впереди, пытаясь изучить хоть какие-то детали. Ее глаза... они отливают чем-то золотистыми, болотным на солнечном свету. Изумруд с золотистой пылью. Ее глаза... Кажется, они снова могут видеть... Ей лишь понадобится пара дней, чтобы убедиться, а затем позвонить родителям с просьбой забрать ее отсюда. Осталось всего-то немного подождать.
К Дженни Харт возвращается зрение. Она снова становится зрячей.
***
я мечтал посадить сирень и растить ее на удачу,
но потом я внушил себе - ничего я совсем не значу.
я пустой, но когда-то жил, и считал второпях минуты
до того, как мне стать большим, до того, как приходит утро.
я хотел покорить весь мир -
этажи и пустые окна.
в детстве все придавало сил,
и вокруг не был мир столь блеклым.
kucherova_FM
Хмурюсь, обыскивая взглядом комнату, подъезжаю к столу, перебирая лежащие на нем книги. Я же точно помню, как этим утром держал в руках свой скетчбук. Да, я определенно держал его в руках, ведь в тот момент Майк отвесил одну из своих плоских шуточек о черни и тьме моих рисунков. За завтраком он соорудил из хлебных корочек настоящий замок. Вообще с его "хобби" можно ржать бесконечность. Это смешно, но у него, кажется, реальный талант.
— Что ты ищешь? — блондин отрывает взгляд от книги, которую он, кажется, начал читать по второму разу.
— Свой скетчбук, — отвечаю, вздыхая и перекладывая книги Майка из стороны в сторону, — ты его не видел?
— К свитку пергамента с черной магией я не прикасался, — язвительно молвит, издавая смешок, и я закатываю глаза, цокая языком. Остроумно, Майк. А вообще, хорош уже умничать. — Ты чего, ну?.. Свиток пергамента... — Майк вопросительно кивает головой, словно я совсем не догоняю, о чем идет речь. — С черной магией, — добавляет после. — Ты не понял, откуда это?
Громко кладу книжку на стол, отъезжая к своему прикроватному столику.
— Я понял, что ты у нас поклонник мира Гарри Поттера, — издаю смешок, цепляя взглядом лежащий на поверхности столика бумажный синий самолетик, подаренный мне Санни Брайт.
Она со мной танцевала.
Я не мог ходить, но я мог танцевать.
Мы танцевали под самую глупую поп-музыку на свете.
Но все казалось таким правильным...
Она... она танцевала в тот день со мной, с инвалидом.
Она сияла, как солнышко.
И я сиял вместе с ней.
А затем я улыбнулся.
Неосознанно поворачиваю голову в сторону подоконника, на одной стороне которого стоит кактус с распускающимся на нем цветком. Майк был не доволен тем, что часть его личного пространства будет занимать растение, зато у него появилось много причин как-то по-доброму надо мной шутить.
Уголки моих губ тянутся вверх в едва заметной улыбке при виде кактуса. Миниатюрный "я" выглядит вполне безобидно, правда его иголки по-прежнему царапают руки при попытке к нему прикоснуться.
— Серьезно, чувак, где мой скетчбук? — вскидываю бровь, переведя взгляд на своего соседа по комнате.
— Да не знаю я, где он, — пожимает плечами парень.
— Если его найдет Райли, ты знаешь, каким психом я буду выглядеть в ее глазах? Сдается мне, что нервное расстройство будет далеко не первым и не последним поставленным мне диагнозом, — подъезжаю к своей кровати, упираясь руками в подлокотники своего инвалидного кресла, становясь на ноги. Кажется, лицо Майка становится бледным, а сам он напрягается от моих действий, коротко произнеся: "Ди...". Он думает, я упаду. Уже неделю мы с доктором Кинг даем определенную нагрузку на мышцы ног и спины, чтобы мои ноги могли удержать вес собственного тела. Это... Это так здорово, снова что-то ощущать, снова чувствовать холод, понимать, что ты можешь стоять, пускай пока и ненадолго. Признаться, я до чертиков боюсь онемения суставов. Это то чувство, когда сам можешь наблюдать обратный процесс собственному прогрессу. Райли говорила, что такое бывает, это не зависит от количества нагрузки на мышцы. Но лучше уж терпеть боль, чем не чувствовать ее совсем. День за днем я ощущаю боль в коленях, каждый раз просыпаюсь утром с мыслью, что я боюсь больше не ощутить боль. Боль делает меня настоящим, она доказывает, что я жив. Она является индикатором того, что я не безнадежен, я буду ходить. — Все хорошо, — отвечаю ему, аккуратно садясь на край кровати. — А было бы еще лучше, если бы я нашел свой скетчбук. Может, ты его куда-то дел?
— Эй, почему это сразу я? — Майк вскидывает бровь, хмурясь.
— Потому что, — отвечаю. — Тебе всегда приходит в голову что-то из ряда вон выходящее. Как например ночная прогулка по территории санатория во время грозы. Ты меня тогда бросил, между прочим, — бросаю на друга укоризненный взгляд, кивая головой.
— Неправда, — Майк откладывает книгу на прикроватный столик, приподнимаясь на руках. — Я тебя потерял, там было темно и плохо видно, — он пожимает плечами, затем запуская тонкие пальцы в светлые волосы. — А когда я пошел тебя искать, то понял, что ты нашел себе новую компанию, — в его глазах мерцает какой-то игривый блеск, а ухмылка криво растягивает уголки губ.
Блондин поднимается с кровати, оттягивая края свитера вниз.
— Да не заливай, — фыркаю, беря в руки черную ручку и обычный лист бумаги, нанося штрих.
Где же этот чертов скетчбук?
— Хочешь верь, — парень вздыхает, — хочешь нет, — издает смешок. — Я пошел.
— Ты куда?
— Пойду прогуляюсь, — он подходит к двери, касаясь ее ручки. — А ты рисуй какой-нибудь ужасный замок-дом твоей мечты, — с его губ слетает сарказм, и Майк подмигивает мне глазом, цокая языком.
— Нет, я лучше нарисую для тебя хлебный дворец, — отвечаю ему тем же тоном, ехидно улыбаясь, на что Майк смеется и качает головой, затем прикусывая нижнюю губу.
— Вот же ж, говнюк, — молвит он, получив словесное поражение.
— Учился у лучших.
Г о в н ю к.
Смотрю ему в след, когда дверь комнаты закрывается. "Говнюк". Да. Таким я был раньше. Таким меня видела собственная мать. С ее уст это всегда звучало оскорбительно. Но с уст Майка это слово приобрело какой-то новый смысл. Не такой, как прежде. Я могу о нем сказать так же, ведь если я "говнюк", то он такой же в не меньшей степени. В этом санатории нам с ним вместе сносит крышу. Его так и тянет влипнуть в какое-нибудь дерьмо, а меня так и тянет за ним последовать. Наши диалоги зачастую пропитаны едким сарказмом, мы обмениваемся друг с другом подколками, но даже и не думаем обижаться друг на друга. Это кажется правильным. Так... Так и должно быть...
***
Обеденный зал совсем пустой, только лучи октябрьского солнца падают на каменный пол, подсвечивая его. Санни делает мелкие шажки вперед, чтобы не споткнуться, потому что смотрит не себе под ноги, а куда-то вперед, не переставая улыбаться. Это помещение кажется идеальным для проведения праздника. Девушка уже давно хотела сделать что-то для всех этих людей. Для некоторых из них, быть может, надежды и нет, медицина им не поможет, увы. Но есть еще что-то хорошее. То, что подарит улыбку и солнечный свет внутри. Санни Брайт всего-то хочет, чтобы все вокруг нее были счастливы. Чтобы все было не так печально, как с ее родителями. Ее мама перестала улыбаться, когда Санни было шесть. Девушка отчетливо все помнит. Кое-что ей хотелось бы забыть, но, кажется, взгляд родных васильковых глаз, который смотрит на тебя чуждо, до терзающей сердце боли, она не забудет никогда. Солнышко оглядывается по сторонам, представляя, как и что здесь будет расположено: с потолка будут свисать фигурки оригами, раздвинув столы по углам, можно организовать танцпол. Ауре бы понравилась такая задумка. Она всегда говорила, что Санни проще сделать всех счастливыми вокруг, но не себя саму. Но женщина бы гордилась своей дочерью. Гордилась бы, если бы помнила и была рядом.
Вдох тяжелый, кажется, воздух касается дна легких, он шумный и какой-то слегка печальный. Тем не менее Санни все еще улыбается, ведь идея сделать кого-то счастливым сделает счастливой и ее.
— Все будет идеально, — обращается сама к себе, а затем принимается делать неуклюжий пируэт на месте под мелодию, звучащую у нее в голове.
Издает смешок, едва ли не падая, но вовремя схватившись за спинку стоящего рядом стула.
В общем, танцор из нее куда более худший, нежели музыкант.
Взгляд Санни падает на один из столиков в одном из углов обеденного зала, цепляя на его поверхность что-то черное и продолговатое. В голове почему-то сразу всплывает скетчбук Дилана, ведь блокнот, лежащий на столе, безумно напоминает тот альбом, в котором он рисует.
Девушка хмурится, подойдя ближе. Над бровями с непривычки образовываются ямочки, но лицо разглаживается и становится ровным, когда пальцы касаются поверхности скетчбука.
"Должно быть, он забыл его здесь, — мелькает мысль в голове. — Нужно вернуть".
Берет в руки блокнот, но он выскальзывает из пальцев, падая на каменный пол и раскрываясь на одной из страниц, демонстрируя темный и до ужаса мрачный рисунок. Полный боли. Полный отчаяния. Полный презрения. Скованности. Ненависти. Тьмы. Полный безысходности. Самообмана. Сломленной веры. На рисунке, кажется, изображены обыкновенные глаза, но отражение в них — это то, что заставляет мурашки пробежаться по спине Санни Брайт. Кажется левый глаз немного охватывает нервный тик, девушка медленно опускается на корточки, дрожащей рукой поднимая с пола скетчбук. Отражение в глазах на рисунке — это та самая жестокая жизнь, где нет места ни улыбке, ни радости, ни любви. Ломкие и длинные пальцы переворачивают страничку, а дыхание, кажется, замирает. Множество темных рук, касающихся тела. Они закрывают лицо, уши, касаются сердца под ребрами, давят на плечи, словно толкают в спину.
Не смотри.
Не слушай, оглохни.
Перестань что-либо чувствовать. Чувств нет, как и света.
Сутулься, чтоб аж проступали ключицы и ряд позвонков, не выпячивай грудь вперед с гордостью.
Просто продолжай идти так по жизни, все равно у тебя исход один.
Неужели?.. Неужели, его внутренний мир до сих пор таков? Темный, лишенный красок.
Неужели все то, что для него сделала Саманта Брайт, было пустым звуком?
И все же, если откинуть все то, что он пережил, есть в его рисунках много жизненной философии, ведь все, на самом деле, так и есть. Люди улыбаются редко, да. Да, они идут по жизни, сутулясь. Да, они закрывают лица руками, чтобы никто не видел их боль. Дилан просто... Он просто рисует правду. А правда отнюдь не такая оптимистичная и позитивная, какой ее хочет видеть Брайт. У него рисунки со смыслом, каждый из них имеет свою историю, свою частицу мира. Санни чуть наклоняет голову вправо, словно пытается рассмотреть рисунки в скетчбуке под другим углом. Да, он изображает жизнь такой, какой она есть. Но есть в этих рисунках и светлая черта. Люди на рисунках, которые плачут, в будущем будут улыбаться. Сломленные, которые держатся руками за голову, однажды найдут в себе силы встать и идти дальше. Да, это всего лишь картины, они неживые, но все же все в них имеет свою историю, и если сейчас все плохо, то в конце должно быть обязательно хорошо. Это заставляет Санни Брайт посмотреть на рисунки О’Брайена с улыбкой.
У него явный талант. Талант, который должны увидеть все. Сам он поставил на себе крест, но этого не сделает Санни. Девушка делает глубокий вдох, прежде чем вырвать из скетчбука несколько рисунков. Дилан мечтал уехать в Нью-Йорк, поступив в академию искусств... Кажется, Саманта знает, как осуществить его мечту.
Ромашка бросает еще один короткий взгляд на рисунки, и в голову ей приходит одна идея. Да, он рисует жизнь такой, какая она есть, но жизнь не бесцветная. В ней очень много цветов, разных оттенков, от нежно-теплых до призрачно-холодных.
Его рисункам просто не хватает красок...
Что ж, с этим нужно что-то сделать.
***
Опавшая листва шуршит под колесами, застревая в спицах, что замедляет и затрудняет передвижение. Ничего, скоро мне не понадобится больше пользоваться креслом. Сейчас я даже достаточно силен, чтобы простоять на ногах десять секунд, ну а затем все же рухнуть наземь. Опускаю взгляд на свои колени, на которых почему-то лежит синий бумажный самолетик Санни Брайт. Я даже не помню, как взял его с собой. Наверное, хотелось просто запустить его. Что ж... Солнце пускай и теплое, но ветер достаточно сильный...
Беру самолетик в руку, поднимая его вверх.
В детстве я пускал такие самолетики из окна, загадывал желания и верил, что они долетят до небес, и что мои желания сбудутся. Сейчас же я просто запускаю самолетик и отслеживаю его траекторию взглядом, пока он не скрывается из виду за хвойным деревом. Наверное, на самом деле он застрял где-то в ветках, сразу после того, как я теряю его взглядом, но мне все же хочется верить, что он по-прежнему летит.
Жмурюсь яркому небу, часто моргая из-за того, что глаза начинают болеть. Отвожу взгляд в сторону, замечая Дженни, сидящую рядом со своими родителями. Кажется, они улыбаются и смеются, а затем девушка снимает очки... Снимает очки и смотрит на родителей так, словно действительно видит их, возможно, не так четко, но она видит, где они находятся. Словно больше нет тьмы в глазницах, есть только нечеткие образы, которые постепенно приобретают очертания.
Она... Она видит. Она может меня...
— Привет.
Внезапно сорвавшееся с чьих-то уст "привет" знакомым голосом заставляют меня отвести от Дженни взгляд, да и собственно перестать о ней думать.
Санни как всегда широко улыбается, стоя передо мной в желтом пальто с чехлом от гитары, висящим на спине. Светлые волосы не связаны в привычный хвостик на затылке; одна их часть ниспадает до лопаток, а вторая — покоится на плече. Девушка мне что-то протягивает, и, приглянувшись, я узнаю в протянутом блокноте свой скетчбук, который я обыскался все утро. Думал уже, что Райли его нашла и начала уже составлять процентное соотношение того, насколько у меня поехала крыша и помутился разум.
— Э... — не могу толком ничего связно сказать, хмурясь, да и Санни не дает мне шанса, начиная объяснять, откуда у нее моя вещь:
— Ты забыл его в обеденном зале... — молвит, и я отрываю взгляд от скетчбука, поднимая его на девушку. — И я решила его тебе вернуть.
— Спасибо, — единственное, что могу из себя выдавить.
Почему, черт возьми, мне так неловко находиться рядом с ней? В голову приходят все эти хипстерские мысли о мире, солнышке и счастливом уходе в закат. Почему рядом с ней я совсем забываю о том, что внутри что-то болит? Почему она заставляет меня себя чувствовать чем-то большим, чем я есть? Я имею в виду, я калека, инвалид, усаженный в кресло. А она отчаянно пытается меня заверить в обратном. Что я нормальный, такой же, как все. Что я сейчас встану и не только начну ходить, я начну бежать, как когда-то любил, как это было прежде. Вот только рядом с Санни Брайт я — не прежний. Я какой-то другой, такой, каким никогда не был.
— Ты здорово рисуешь, Дилан, жаль, что ты не хочешь мне помочь с праздником. Но ничего, я не обижаюсь, — она поджимает губы, крутясь на месте из сторону в сторону. — Правда, в твоих рисунках не хватает немного красок...
Секунд пять она стоит на месте, молча, а затем начинает пятиться назад, в последствии вовсе разворачиваясь и удаляясь прочь, засунув руки в широкие карманы желтого пальто, но напоследок одарив меня своей улыбкой.
Улыбкой, от которой почему-то стало тепло внутри.
Улыбкой, которая раньше до жути бесила, прямо хотелось выколоть себе глаза.
Улыбкой, такой, какой еще никто мне не улыбался.
Улыбкой, которая почему-то начинает затмевать радость за "прозрение" Дженни, общение с ней да и ее саму.
Опускаю взгляд на скетчбук, хмурясь и понимая, что что-то мешает страницам полностью закрыться, и раскрываю его, чтобы обнаружить причину.
"Правда, в твоих рисунках не хватает красок..."
Между страниц лежат акварельные краски с тремя кисточками разных размеров. Краски и что-то еще, какой-то отдельный рисунок, который не является частью скетчбука. Это вложенный лист, на котором нарисовано мультяшное солнце и цветными фломастерами выведено: "Эй, Дилан".
Краски.
Она подарила мне краски.
Чтобы я рисовал "цветную жизнь". Цветы, солнце и улыбку. Все то, что я раньше презирал. Все то, что, с появлением Санни Брайт в моей жизни, начало забираться мне под кожу.
***
Это так сложно, просто продолжать жить?
Он едет по каменистой дороге вперед, толкая колеса руками. Скоро он от них избавится, совсем скоро он сможет свободно ходить, Райли ему это пообещала. Он сможет нормально танцевать... Он сможет потанцевать с Дженни.
К ней возвращается зрение, а к нему — способность ходить. Все идет к лучшему, ведь так?
Дилан никогда не приглашал Дженни Харт на танцы, никогда даже толком с ней не разговаривал. Сейчас же он направляется к ней, чтобы попросить ее сходить с ним на эти танцы, которые устраивает Санни Брайт. Едет вперед, но что-то внутри словно оттягивает его назад, упирается всеми руками и ногами, кричит, что это неправильно.
Нет, это правильно. Правильнее некуда. В конце концов, об этом он мечтал всю жизнь, да? Потанцевать с Дженни Харт, увидеть ее искреннюю улыбку, адресованную ему. Говорить с ней о чем-либо другом, кроме Митча и Броуди и самом крутом приходе в жизни. Просто быть с ней рядом. Просто... Просто быть рядом с ней.
— Дженни... — слишком шумно и сбито, слишком по-идиотски. — Дженни, я хотел спросить... — слишком замысловато и поднесено, чтобы заметить стоящий чемодан у ее ног. Девушка стоит у дерева, щурясь и пытаясь поймать фокус лица парня. К сожалению, зрение не восстанавливается так быстро, на это потребуется время, но все определенно уже далеко от той самой "мертвой точки". — Э, — Дилан хмурится, прикусывая губу и неосознанно сжимая ткань своего свитера. — Это что? Ты?.. Куда-то собираешься?
— Родители забирают меня домой, — в голосе слышатся нотки облегчения, а еще металла. Холодного и безразличного металла. — Ко мне возвращается зрение, потому меня переводят на амбулаторный режим лечения. Как же я... Господи, как же я рада отсюда уехать, — с широкой улыбкой на губах и громким вздохом.
Уезжает. Она счастлива отсюда уехать.
— У-уезжаешь... — слова, слетевшие с губ, крошатся в пыль, ровно как и что-то под кожей. — Почему ты мне не сказала об этом?
Дженни Харт издает какой-то нервный смешок, несколько истеричный и нелепый, совсем не к месту, не скрывая свою фальшивость.
— А я и не обязана была ничего тебе говорить, Дилан. Мы знакомые, да, общаемся с детства. И только. Было весело.
И только. "И только", которое колошматит сердечную мышцу под ребрами, словно боксерскую грушу. "И только", которое заставляет О’Брайена опустить взгляд ниже, и уже никогда не посмотреть ей в глаза, потому что от собственного стыда и глупости его сейчас просто к хренам порвет на лоскуты. "И только", которое заставляет еще одну ниточку прошлого Дилана рваться.
И... И только?
Б-было весело?
Что?
— Но я-я думал... — пульс бьется где-то в висках, а за собственную дрожь в голосе и неумелость скрыть свои эмоции захотелось себя же приложить головой об рядом стоявшее дерево.
— Что?! — пискляво, до нелепого противно, как и сладость в ее голосе. Сейчас эта сладость больше не напоминает карамель, она горчит на корне языка, как дешевый и мало сладкий сахар. И Дженни Харт оказывается такой же поддельной и ненастоящей. — Ты... — девушка начинает смеяться, прикладывая ладонь к своему лбу. — Господи, ты что, серьезно думал, что между нами что-то может быть? — опускает на него взгляд, а он так и вперился взглядом в гребнутые мелкие цветочки на ее майке — он больше никогда не поднимет на нее глаза, или просто умрет от убойной дозы собственного кретинизма. — "Т-ты" и "я"? — слова, которые заставляют Дилана вжаться в собственное инвалидное кресло, напрягая скулы. — Ты это серьезно? Т-ты... Ты инвалид, — словно лживая отмазка, слова, которые словно отшвыривают на самый старт. Назад. К тому началу, где он просыпается в больнице и осознает, что не может ходить. Чтобы никакой Дженни Харт, никакой памяти о ней. Никаких, нахрен, чувств вообще, кроме застрявшего в коже острого осколка боли, что каждый раз ножом, словно консервную банку, вскрывает в памяти то, что Дилан предпочел бы забыть.
Забыть аварию.
Забыть хруст собственных костей.
Забыть то, что Сэм умер.
Забыть то, как собственная мать от него отказалась.
Забыть вердикт врача "не сможешь ходить".
Ему дико хочется уйти. Встать на ноги и уйти прочь. Закрыть уши и больше не слушать Дженни. Никогда ее больше не слушать. Никогда не видеть. Забыть все чувства к ней. Эту мальчишескую влюбленность, от которой теперь тошнит, мысль о которой стала комом в горле.
— Хэй, привет, — внезапно слышится знакомый голос рядом. В нем всегда так много неуместного тепла, света и позитива. Всегда так много неуместной радости.
Санни Брайт практически всегда появляется внезапно, врываясь ярким светом. Раньше это дико раздражало, она нарушала личное пространство. А теперь же Дилан просто несколько благодарен тому, что она подошла. Это позволяет ему развернуться и уехать, чувствуя себя чуть менее идиотом, но злясь не меньше обычного.
Идиот. Придурок. Просто полнейший кретин.
Как?.. Как он мог только подумать, что у него может быть шанс с такой, как Дженни?
Что за нелепость? Вздор.
— Д-Дилан? — на этот раз голос Санни звучит уже не так весело, он дрожит, стоит ей только взглянуть О’Брайену в лицо. — Дилан...
Ну-у уж нет... Нет. Только пусть он не сломается снова. Пожалуйста, только пусть он снова не станет прежним, злым, замкнутым, холодным и отчужденным. Пожалуйста, пусть он только не сломается и не станет таким, каким был в начале. Боже, пожалуйста! Санни знала, что Дженни Харт его разрушит. Она знала, что Дженни оставит от него лишь битые осколки, одно лишь крошево. Но, пожалуйста, пусть он не будет таким, как прежде. Или Санни этого не вынесет, ей больше не вынести тот негатив, который заставляет ее плакать и разрывает что-то внутри. Ей может не хватить солнечного света, чтобы осветить его тьму, она лишь поглотит ее саму и погасит этот свет. Пожалуйста, пусть он только вновь не сломается, или в этот раз уже даже Саманта Брайт не будет способна ему помочь. Она никому не может. Ни своей маме, ни Дилану, ни даже себе самой. Только пожалуйста, пусть он не разобьется снова и не потеряет желание жить. Или все, что для него сделала Солнышко, будет напрасным. Или бумажный синий самолетик так и застрянет где-то в ветках, и мечта разобьется, не долетев до неба.
Санни провожает Дилана взглядом, уже собираясь последовать за ним. Главное, просто не оставлять его одного, ибо девушка прекрасно помнит, как Дилан выехал на дорогу, полную движущихся машин.
— Так вот ты какая, Санни Брайт... — голос Дженни звучит несколько насмешливо. Она упирается спиной о сеточный забор, скрещивая руки на груди, а уголки губ растянуты в легкой улыбке. Кажется, Харт действительно получает кайф от того, что раздавливает в своих руках чье-то сердце. — Что ж, он весь твой, забирай, — издает смешок.
У Брайт пальцы сжимаются в кулак, и рука напрягается так, что аж костяшки белеют. На лице — никакой улыбки. Лицо ровное, взгляд непривычно холодный, совсем не похоже на "солнечную и добрую Сэм Брайт". Таким взглядом она смотрела лишь однажды на своего отца. Он заслужил такой взгляд. Его не было рядом все это время, когда собственная мать забывала ее. Его не было рядом, когда Аура Брайт превратилась в овощ, усаженный в инвалидную коляску и неспособный самостоятельно передвигаться. Не было рядом на ее похоронах. Его никогда не было рядом.
— Знаешь, Дженни, — Сэм берет себя в руки, одолев желание ударить девушку по лицу, — быть может, к тебе и возвращается зрение, но ты всегда будешь слепой, — стирая эту ухмылку с лица Харт.
О’Брайен находится уже недалеко от входа в санаторий, потому Сэмми приходится срываться на бег, чтобы его догнать. Его нельзя оставлять одного. Точно не тогда, когда он снова трещит по швам.
— Дилан! — в горле сухо, глоток воздуха словно режет глотку ножом. — Дилан, постой!
— Отвали, Солнышко! — не поднимая на нее взгляд, грубо, как это было с самого начала.
Не-е-ет... Только не это... Пожалуйста, только не это!
— Вечно тебе, блять, надо влезть не в свои дела! — останавливается резко, пересекая девушке путь, отчего та вздрагивает, отступая на мелкий шаг назад. Поднимает взгляд карих глаз, в котором снова полно боли, снова полно ненависти к своему миру. Он... Он вновь позволил себе что-то чувствовать, а все пошло по одному месту, коту под хвост, накрылось медным тазом. И боли, блять, только больше. — Да хули тебе вообще не насрать на меня?! — слова, которые ранят Санни больнее, чем когда-либо, больнее, чем его ненависть к ней, чем выброшенные из окна букеты цветов. — Это, блять, моя жизнь! Моя! Не вмешивайся туда, куда тебя не просят! Тебе ясно?
Кажется, уголки глаз пекут слезы. Но это действительно становится финишем. Долбаным финишем всех стараний Санни что-либо изменить в Дилане. Он не хочет меняться, ему проще жить, когда ненавидишь мир, потому что у тебя нет тогда слабого места, тебе нельзя причинить боль. Но это действительно становится финишем.
— Да? — она непривычно срывается на крик. — Хорошо! Прекрасно! — переминается с ноги на ногу, только холодный блеск во взгляде васильковых глаз заставляет мурашки пробежаться по спине Дилана и волоски на руках стать дыбом. Такой он еще не видел Саманту. Холодной, прямо, как он сам. — В следующий раз, как захочешь покончить с собой, я не стану тебя останавливать! Хочешь — выпадай из окна! Хочешь — хоть кидайся под машину, раз ты так не любишь жизнь! Давай, вперед! — она издает нервный смешок, но отнюдь не веселый, и хмурость на лице Дилана сменяется удивлением, а внутри становится почему-то так больно. И боль эта не от поступка Дженни. Почему-то слова Харт больше не имеют для него такое сильное влияние, чего не скажешь о Санни. Брайт, пожалуй, была единственным человеком, который верил в него даже тогда, когда он сам не верил в себя. И она всегда была рядом, даже тогда, когда было до неимоверного тяжко жить, когда ее присутствия вовсе не хотелось. Сейчас ее слова словно дырявят дыру в душе, каждый раз делая выстрел. Она больше не верит в него, она сдается. — Почему?.. Почему ты не можешь просто продолжать жить? Ты... Ты невыносимый! Ноешь все время, что жизнь несправедлива, — неосознанно отводит руку в сторону, — бурчишь! Радуйся тому, что у тебя вообще есть время, ведь у кого-то его нет, его очень мало! Кому-то не повезло так же, как и тебе! — а на лице никакой улыбки, только глаза красноватые от бегущих по щекам слез. Дилан почему-то ловит себя на мысли, что ему дико хочется сейчас встать с этой коляски и утереть ее слезы с щек потому, что видеть ее плачущей — больно вдвойне. А причина ее слез — он сам. Кретин. Идиота кусок. — Ты думаешь, ты единственный, кто кого-то потерял? Думаешь, что болью расходишься по швам только ты? А вот и нет! Относишься ко всем вокруг, как к куску дерьма! Ты ненавидишь всех за то, что они радуются, тебе хочется, чтобы все страдали, чтобы им было больно так же, как и тебе! Срываешься на тех людей, которые пытаются тебе помочь! — странное желание просто ее обнять и тем самым заткнуть растет внутри все сильнее, но это сейчас будет так не к месту. А больше всего ранит то, что она права. — А я ведь... — она запинается, хватая ртом воздух и не замечая, как с уст Дилана просто слетает тихое "Сэм". Впервые "Сэм". Впервые он называет ее так, как своего брата. — Я ведь действительно старалась тебе помочь... — голос вновь становится тихим, вот только в нем нет больше этого солнечного света, нет чего-то особенного, что за каким-то фигом заставляло О’Брайена неосознанно чаще дышать. Голос стал просто голосом. Она сдалась. Она опустила руки. Ей больше не хватает сил, чтобы бороться за них двоих. — Я, правда, очень старалась, помочь... Делала все, что было в моих силах, — делает короткую паузу, просто глядя ему в глаза заплаканным васильковым взглядом. — Но ты как Дженни, ты был слишком слеп, чтобы это увидеть.
Кажется, проходит секунд пять, прежде чем Санни Брайт разворачивается и уходит прочь. Время потеряло значение, ровно как и все остальное, кроме всего сказанного ей.
Солнышко не оборачивается назад и потому не видит, что Дилан провожает ее взглядом.
Резкий порыв ветра воет в ушных раковинах, размывая где-то на полпути вновь слетевшее с его уст "Сэм", которое, увы, не доходит до адресата.