Глава 9
По следам Эммы
Я всегда вела дневник.
С тех пор как мы переехали из Чикаго, эта толстая тетрадь в кожаном переплете стала моим единственным другом, ее страницы видели больше моих слез, чем любое живое существо, После очередного скандала с мамой я запиралась в комнате и заполняла строки до самого рассвета, пока пальцы не немели от усталости, а теперь в ней появилась новая глава.
Отдельная страница, озаглавленная просто: «М».
Наша квартира в Детройте была точной копией наших с мамой отношений - две комнаты разделенные тонкой стенкой, по утрам пахло тоской и пережаренным кофе, мама после развода превратилась в призрака, она могла часами сидеть у окна кутаясь в старый халат отца, а потом внезапно взрываться из-за немытой чашки.
- Ты специально это делаешь! - ее крик доносился даже через закрытую дверь.
- Совсем как он! Такая же эгоистичная дура!
Я включала музыку так громко, что дрожали стекла, и писала стихи полные недетской горечи, зарисовки разбитых улиц за окном, признания в собственной неполноценности, рисовала в полях тетради причудливых существ - они были менее страшными, чем реальность.
А потом в моей жизни появился он. Маршалл Мэтерс.
Сначала просто грубый парень из заброшки, читающий похабные рифмы, потом раненый зверь с ножом-бабочкой в дрожащей руке. А теперь...
Я увидела его выходящим из туалета в колледже, он шел с неестественно прямой спиной, но каждый шаг давался ему с видимым усилием, когда он думал, что никто не видит, его рука непроизвольно тянулась к ребрам, а в глазах стояла та же безысходность, что я когда-то видела в собственном отражении. Что-то внутри меня сжалось в тугой комок, материнский инстинкт? Или нечто более личное?
С этого дня я начала свою тихую слежку.
Запись в дневнике от 12 октября:
«Сегодня снова наблюдала за ним. На первой паре он сидел сгорбившись, но когда преподаватель задал каверзный вопрос о структуре сонета, он ответил сразу и точно. Откуда в нем это знание? Он постоянно удивляет...
В столовой ел один, отодвинув тарелку подальше от посторонних глаз, заметила, как его взгляд надолго задержался на семье с двумя детьми за соседним столом. В глазах была такая сложная смесь... тоска, зависть, горечь...
Иногда он берет в руки телефон и смотрит на фотографию маленькой девочки со светлыми косичками, и его лицо вдруг преображается. На несколько секунд он становится тем, кем мог бы быть обычным простым парнем, а не бойцом подпольных рэп-баттлов».
Я выучила его расписание лучше собственного, знала, что по вторникам он заходит в библиотеку полистать музыкальные журналы, а по четвергам после химии пять минут стоит у окна в восточном коридоре, глядя на покосившиеся дома своего района. Пряталась за углами, делая вид, что увлечена перепиской в телефоне, это было иррационально, немного пугающе, но я не могла остановиться, я была как загипнотизированная крольчиха перед удавом.
Запись в дневнике от 14 октября:
«Сегодня снова эти двое - Рэй и его тупоголовый блондин приятель. Подловили его у выхода из спортзала, что-то сказали, явно провоцируя, он только сжал кулаки так, что побелели костяшки, и прошел мимо, месяц назад полез бы в драку, зная, что шансов нет.
Что изменилось? Страх? Или появилась причина быть осторожнее?
Заметила свежий синяк на его скуле, спросила себя,
- Почему мне захотелось прикоснуться к этому месту? И почему его боль отзывается где-то глубоко внутри меня?»
В прошлую пятницу я проследила за ним после занятий. Вместо привычной дороги к трущобам он свернул к маленькому скверу с ржавыми качелями, я спряталась за толстым стволом вяза и наблюдала, как он качает маленькую девочку, ту самую с фотографии, его сестра Лили. Он смеялся ее звонкому смеху, подкидывал в воздух, ловко подхватывая. В эти минуты он был другим человеком, без защитных масок, без вечной готовности к бою, и мое сердце сделало что-то невозможное, оно одновременно защемило от нежности и забилось от страха за них обоих.
Запись в дневнике от 18 октября:
«Не сплю уже третью ночь. Ворочаюсь и думаю о нем. Когда я вижу его, во мне просыпается странное желание - не просто помочь, а... защитить, прижать его голову к своему плечу и гладить по волосам, пока не уйдет эта вечная напряженность в плечах.
Он грубый, колючий, закрытый, но я вижу в нем то, что, возможно, не видит никто другой, осколки того мальчика, которым он мог бы стать, Того, кто цитирует классиков и трогательно заботится о сестренке.
Мама сегодня утром сказала, что я ищу проблемы на свою голову. Что мы с ним «из разных миров». Может, она права, но когда я думаю о нем, я впервые за долгие месяцы чувствую... что живу. Не просто существую между скандалами с матерью и тоской по Чикаго, а именно живу... Как будто кто-то вдохнул жизнь в мое онемевшее сердце».
Вчера я совершила очередную глупость и пошла в заброшку. Знала, что он будет репетировать.
Он стоял ко мне спиной, и его голос, обычно такой резкий, на этот раз звучал почти исповедально, он читал о матери, чьи руки дрожали, разбивая очередную тарелку, о сестренке, которая боится темноты, о собственном страхе не суметь их защитить.
Когда он обернулся и увидел меня, в его глазах не было привычного гнева, лишь усталое понимание.
-Опять пришла, Золушка? - его голос был хриплым от напряжения.
Он не стал прогонять меня. Просто кивнул и продолжил писать в своем потрепанном блокноте, и в этот момент до меня дошло... дело не только в нем, его борьба была зеркалом моей собственной, только он сражался кулаками и острыми рифмами, а я - молчанием и чернильными строчками.
Последняя запись сегодняшнего дня:
«Я все еще не понимаю, что это такое... Любовь? Слишком громкое слово для наших разбитых жизней, но это точно не простое любопытство или жалость, это... притяжение, опасное, иррациональное, но невероятно живое, как магнит что тянет меня к человеку, который, возможно, так же искалечен внутри, как и я. И это одновременно пугает до дрожи и заставляет мое сердце биться так, как оно не билось никогда».
Сегодня вечером я снова пойду к заброшке, возьму с собой два стакана кофе из столовой - он всегда пьет его черным, без сахара, и продолжу заполнять страницы своего дневника, потому что иногда самые честные разговоры происходят не вслух, а в тишине между строк.