Мактуб

========== Глава 14 ==========

Комментарий к Глава 14

https://vk.com/wall593337655_384

https://vk.com/wall593337655_387

Чимин проснулся от солнечных лучей, крадущихся по его лицу. Он потягивается, да только острая боль в пояснице вмиг возращает в прошлую ночь, накрывая жаром стыда. Он стонет тихо, пытаясь перекатиться безболезненно на другой бок, тут же сталкиваясь с ласковым чёрным взглядом мужа.

— Ох, чёрт! — пищит юноша, моментально накрываясь одеялом с головой, забывая о боли и дискомфорте.

— Что-о? — мужчина рядом смеётся громко, обхватывая одеяло в районе талии омеги.

— Намджун, зачем ты так на меня смотрел? — глухо ворчит из-под одеяла Чимин, крепче хватаясь за края, чтобы мужчина не сорвал его. — Всевышний, не смотри на меня.

— Ты только что призывал приспешника дьявола, Чимин, — хохочет мужчина, сильнее сжимая кокон из одеяла.

— Я случайно... — оправдывается юноша.

— Любовь моя, не прячься от меня. Дай полюбоваться тобой, моя дивная роза.

— Намджун, я стесняюсь... мне стыдно. Не смотри, прошу.

— Стесняешься? Чего, мой нежный? Того, что было между нами этой волшебной ночью? Стыдишься той любви, что была у нас? Или краснеешь от страсти, что сжигала сердца?

— Оо-о, Намджун, прекрати. Я стыжусь своей несдержанности, а ты всё утро смотрел на меня.

— Смотрел, мой дивный цветок, и не мог налюбоваться тобой: твоим лицом прекрасным, твоими ресничками подрагивающими во сне, губами твоими сладкими, которые я целовал украдкой...

Юноша замер под одеялом, слушая каждое ласковое слово мужа, и мужчина улыбается шире, стараясь выманить любимого из-под одеяла:

— Ты так прекрасен, мой нежный омега. Так неужели лишишь меня момента, которого я ждал с замиранием сердца?

Одеяло чуть тянется вниз, открывая спутанные пышные волосы и огромные глаза, мерцающие нежным янтарём в лучах утреннего солнца.

— Какого?

— Твоего пробуждения, любовь моя, — тихо шепчет мужчина, наклоняясь ниже к юноше, — твоей улыбки, сияния твоих глаз, в которых всё ещё плещутся отголоски нежной страсти, твоего прикосновения, которое я буду ощущать совсем по-другому...

Одеяло сползает ещё ниже и из-под него высовывается точёный носик, ресницы хлопают растерянно и мужчина понимает, что Чимин не дышит.

— Но больше всего, — еще ниже склоняется альфа, шепча своим глубоким чарующим голосом, — я жду твоего поцелуя... первого, после нашей ночи страсти, ночи любви. И ты сразу поймёшь, как сладок он, как волнителен, ни с чем не сравнимый поцелуй.

— Намджун... — покрывало исчезает с лица окончательно, являя чуть дрожащие губы, что мгновенно тянутся к губам любимого.

Мужчина прав — этот поцелуй особенный, и тело, всё ещё помнящее жар страсти, по-другому отзывается на него — вспыхивает мгновенно, разжигая огонь в крови.

— Намджун... — голос дрожит и слёзы выступают на глазах от нежности мужчины, от любви в его голосе, от восхищения в его глазах, — любимый мой, все мои дни и ночи, все мои пробуждения — только для тебя, мой альфа.

Его зацеловывают под одеялом, сжимают стройное тело в крепких объятиях, а после, на руках уносят в душевую, где небесного цвета мрамор вновь холодит их тела в порыве страсти, а падающие на них струи тёплой воды заглушают тихие стоны омеги.

*

Тэхён буквально почуял их сразу, едва супруги вышли на террасу, где был накрыт чудесный завтрак. Намджун лишь проводил юношу; для альф султан Саиди устроил отдельный завтрак перед выездом на охоту, поэтому мужчина тепло поздоровался с омегами, и на глазах у всех расцеловав руки своего прекрасного супруга, ушёл.

— Ты так пахнешь, Чимин, так невыносимо хорошо, — откровенно принюхивается юноша, получая замечание от Зухры, и тут же умолкает, но после, всё же не выдерживает и шепчет совсем тихо. — Ты пахнешь братом, — Чимин ожидаемо вспыхивает смущением. — Нет, не сандалом, а именно альфой. Ваши ароматы стали абсолютно едины, и больше в мире такого аромата точно нет. Мне кажется, я даже могу определить, как будут пахнуть ваши дети.

Чимин давится чаем, чуть закашливаясь, и теперь оба получают гневный взгляд старшей омеги.

— Мне кажется, аромат Намджуни тоже стал другим. Боюсь от его феромонов все альфы сложат послушно лапки, скуля от зависти, — широко улыбается Тэхён, а Чимин снова замечает, что юноша также зажат и сдержан, и даже то, что сейчас он улыбается, а не хохочет от души, настораживает.

К султанше Лалле быстро подбежала юная служанка, с поклоном сообщив о чём-то, на что женщина оживает на глазах, и радостный возглас слетает с её губ:

— Чонгуки!

И действительно, по широкой лестнице ведущей к террасе, поднимался младший шейх в окружении охраны и нескольких малознакомых людей.

— Здравствуй, мама. Я скучал по тебе, Всевышний да продлит твои годы на радость нам! — целует руки женщины молодой альфа, улыбаясь лучезарно.

— Здравствуй, сынок. Не скучал, не лги, — беззлобно ругает сына мать, не отпуская его руки, — скучал бы, приехал раньше. Ты совсем не вспоминаешь о доме, мой мальчик.

Чонгук виновато улыбается, всё ещё не отпуская рук матери:

— Никакие дела не заставят меня забыть о родном доме.

— Кто это с тобой, Чонгуки? Представь нам своих друзей.

Шейх выставляет перед собой юношу — омегу, что смущённо опустил глазки в пол.

— Это Тэхён... Кан Тэхён, — альфа обхватывает плечи юноши, что робко посмотрел на султаншу, — Тэхён, это моя мама Лалла Сальма.

Все находящиеся на террасе замерли, смотря на юного омегу. Юноша был очень мил и явно смущён.

— Моё почтение, султанша Саиди, — пролепетал нежным голоском омега, чуть склоняясь в неловком поклоне, — Для меня честь быть представленным Вам, — юноша нервно сцепляет пальцы, опуская голубоглазый взгляд в пол, но потом словно опомнился, и снова заговорил, — Ох, да продлит Всевышний Ваши дни, достопочтенная, и не оставит в своём благословении Ваш дом.

Лалла тихо смеётся, протягивая руку к юноше:

— Подойди ко мне, мальчик мой. Добро пожаловать, Тэхён, — и мягко обнимает взволнованного юношу.

«Надо же, а меня не обняла. Приняла, как чужого, а этого... Тэхёна прижимает к себе, как родного и улыбается ему ласково», — мысли Тэхёна видимо были написаны у него на лице, поскольку он чувствует прикосновение к своей руке маленькой ладошки Чимина. Отчего-то Тэхёну становится ещё горше от всего этого — от этих непонятных смотрин, на которых на него никто и не смотрит даже, только какой-то хмурый взгляд Хосоки, что ни разу не заговорил с ним с момента приезда. Может шейх десять раз пожалел о своём решении и не знает, как сказать об этом самому Тэхёну? Наверное поэтому здесь ему не рады и холодны с ним. Что ж, это было вполне ожидаемо — его не за что любить, и Хосоки это в конце концов тоже понял. И раз альфа не может сказать об этом открыто, Тэхён это сделает сам, и нынче же вечером.

Чонгук, сияя широкой улыбкой, подошёл к ним, тепло приветствуя Зухру и Чимина, а к Тэхёну обратился запросто:

— Привет, Тэхёни. Знакомьтесь, это Тэхён, — улыбка у младшего шейха странная, а в глубине чёрных глаз — огонь, когда он смотрит на Тэхёна, пристально следя за его реакцией, но юноша остался безучастен, и ему было глубоко плевать, кого с собой привёл Чонгук.

— Привет, Гукки. Очень приятно, — это всё, что сказал юноша, отворачиваясь и тем показывая, что не намерен продолжать знакомство.

— И мне очень приятно, — слышится тонкий голос голубоглазого омеги, чей сладкий аромат персика доносится до юношей. — Я очень много слышал о Вас от Кукки... то есть шейха Чона, ох.

Тэхён смотрит удивлённо:

— Надо же, — смотрит он поочерёдно то на Чонгука, то на юного омегу. — И что, интересно, тебе обо мне рассказывал Кукки? — делает акцент на ласковом прозвище юноша. — Может, как мы с господином младшим шейхом весь Абу-Даби на уши ставили? Или как альфи бои посещали и гоняли по ночным трассам Сир-Бани?

У голубоглазого омеги лицо вытягивается и пухлые губки округляются, а Тэхён довольно ухмыляется — «Выкуси, Чон Чонгук!»

— Н-нет, — заикается от волнения омега, хлопая пышными ресницами, — что самый л-лучший друг, что прекраснее омеги нет, и что хочет нас познакомить, вот.

— Оу, — теперь Тэхён теряется, немного удивлённо смотря на посерьёзневшего шейха и растерянного юношу.

— Тэхён, присядь с нами, — приглашает юношу Чимин.

— Позаботьтесь о нём, — улыбается шейх юноше, и ещё раз взглянув на Тэхёна нечитаемым взглядом, уходит к альфам.

— Откуда ты, Тэхён? — интересуется Чимин, пока старшие омеги тихо обсуждали разные заботы. — Давно дружишь с младшим шейхом?

— Я из Манама...

— Оу, Бахрейн, — многозначно вскидывает брови Ким младший.

— Д-да, — снова теряется юноша, опасливо смотря на тёзку. — Мой отец Кан Салман ибн Хамад ибн Иса Аль Халифа, — без запинки диктует омега, и Чимин понимает, что перед ним сын премьер-министра Бахрейна.

— А твои родители знают, что ты катаешься с младшим шейхом Саиди в Марокко? — почему-то голос Ким Тэхёна отдаёт язвительностью. — И сколько тебе лет, деточка? Ты хоть совершеннолетний?

— Тэхён, что с тобой? Прекрати, — голос Чимина чуть строг, но он волнуется за своего деверя — с ним явно что-то не так.

— Мне... восемнадцать и папа меня отпустил. Кукки... ш-шейх Чон пригласил... меня и моего брата.

— Всё в порядке Тэхён, не волнуйся. Конечно же твои родители знают где ты, раз ты получил приглашение от члена династии. Ты же в курсе, что мы выезжаем на соколиную охоту?

— Я никогда не присутствовал на таком невероятном мероприятии, и в таком дворце никогда не был, хоть дворец моего дядюшки — короля Хамада, тоже очень красив, но здесь просто волшебно, — юноша впервые улыбается, чувствуя расположение Чимина.

Сам Чимин подмечает, что юноша действительно очень мил — нежные голубые глаза в обрамлении пышных ресниц, изящный тонкий носик, прямой разлёт бровей, впалые щёки и высокие скулы и очень чувственные, идеально очерченные губы, а когда он улыбнулся, обнажились белоснежные ровные зубы с чуть выступающими клыками — это придавало юноше изюминку. И пах он очень нежно — розовыми персиками, немного напоминая франжипани, — аромат Сумина!

— Это правда, мы сами под большим впечатлением — дворец просто великолепен! — с улыбкой отвечает Чимин, краем глаза замечая, что его деверь всё мрачнее и мрачнее.

— Вы так пахните... — резко выпаливает Кан, тут же прикусывая язык, — простите, просто... я ещё издали почувствовал этот аромат... словно дурман, простите... и я не могу понять что это, ещё раз простите, — окончательно тушуется юноша.

— Любовь!.. — с улыбкой вставляет Тэхён, смотря на растерянного зятя.

Чимин краснел от смущения, но глаза горели счастьем, и тут не нужно было ничего говорить.

Вскоре сообщили о подготовке к выезду и омеги покинули террасу. Чимин думал, что они поедут на внедорожниках, но когда увидел осёдланных великолепных скакунов, замер в восхищении — они поедут на лошадях! И Сумин, и он сам прекрасно ездили, папа их отводил в ездовую школу с тех пор как они могли позволить себе это, и он любил этих прекрасных животных, а сейчас он был в нетерпении. Когда юноша увидел костюм для верховой езды, приготовленный для него в комнате, сердце зашлось в восторге.

— А все так будут одеты? — спросил он прислужника-омегу, что помогал ему одеваться.

— Да, господин. Ваш муж тоже надел традиционный для соколиной охоты костюм.

— О-оо, — в нетерпении теребит край тончайшей ткани белоснежного маркизета{?}[Маркизе́т — лёгкая, тонкая прозрачная хлопчатобумажная или вискозная ткань полотняного переплетения.] юноша, что обматывали вокруг его головы. — Мне нравится.

— Вы прекрасны господин, — улыбается ему девушка, приглашая к выходу.

Чимин спешит к мужу, что ждёт его у широкой лестницы, ведущей сразу во внутренний двор дворца, и падает в раскрытые объятия.

— Намджун...

— Мой бог... я не видел тебя чуть больше часа, а тоскую немыслимо. Что ты делаешь со мной, Чимин?! — шепчет задушенно мужчина, сжимая любимого.

— Люблю! — смеётся юноша, чуть отстраняясь и рассматривая мужа, что был одет в белый джеллаб из мягкого хлопка и такие же белые льняные шаровары. На голове у альфы вязаная шапочка, а с плеч свисает синий хлопок платка, который потом тоже окажется на голове — в пустыне только такой наряд и возможен. — Ты как принц из сказки, мой дорогой муж. — Намджун улыбается широко, чуть прикрывая глаза, когда слышит:«Замри!», и мужчина застыл непонимающе. Но когда чувствует, как юноша целует его ямочки на обеих щеках, буквально стонет от счастья, улыбаясь ещё шире.

— Оо-о, Всевышний! Да сколько можно?! — недовольный возглас Тэхёна доносится с лестницы. — Всё! Я съезжаю от вас! У меня зубы сводит от всей этой... вашей этой...

— Любви, Тэхёни! Любви! — громко смеётся Чимин, направляясь к нему, а за ним идёт довольный Намджун.

— Тэхёни? Мне кажется или ты действительно раздражён чем-то? — голос альфы спокоен, но взгляд мужчины пытлив.

— Всё в порядке, Намджуни, — отводит глаза юноша, понимая, что не может сдержать свой пылкий нрав, хоть и обещал Джину быть покладистым, — идёмте, нас ждут.

— Зухра здесь останется? — интересуется Чимин, на что получает короткое «Да», и сердце его тревожно сжимается — с Тэхёном явно что-то не так!

— Тэхён-и? Мы можем поговорить, мой хороший? — и получая вопрошающий взгляд, Чимин продолжает. — Что с тобой происходит? Я волнуюсь, ты сам не свой с тех пор как мы здесь. Скажи, что-то случилось?

— Всё в порядке, Чимин. Не волнуйся обо мне.

— И всё же, Тэхён...

— Давай не сейчас. Я... я кое-что решил. Думаю, скоро вы все узнаете об этом, но не сейчас, прошу.

— Конечно, Тэхёни, конечно, — радостно улыбается юноша, едва поспевая за спешащим деверем, в полной уверенности, что омега объявит о своём согласии на брак.

*

Внутренний двор Оазиса был полон людьми, лошадями и машинами. От белоснежных одежд охотников рябило в глазах. Альфы с восторгом осматривали жеребцов, хвастаясь друг перед другом и красуясь перед омегами, а омеги в свою очередь красовались перед альфами. Тэхёна чуть передёрнуло, когда он увидел, как Чонгук помогал седлать коня юному Кану, мягко придерживая за лодыжку, а голубоглазый омега смотрел на шейха сверху вниз нежным взглядом и лёгкой улыбкой на пухлых губах. Он быстро отводит взгляд, сразу же натыкаясь на нахмуренного Хосоки. Потом он видит сияющего ярче солнца, Чимина, что сидит на великолепном гнедом жеребце прижавшись спиной к груди мужа; Тэхён знает — они не поедут вместе и это всего лишь лишний повод коснуться друг друга, но даже счастье самых близких людей прямо сейчас раздражает. На периферии возникает высокая фигура Джина, чье бледное лицо излучает невероятное счастье и глаза сияют, когда к нему подходит Хэсан, целуя чуть подрагивающую от волнения руку, а после прикладывая её к своему сердцу. Тэхён почему-то не удивлён их вновь обретённому счастью, это было неизбежно, и они не смогли бы друг без друга! Но даже это заставляет закипеть кровь в жилах от раздражения. На террасе мелькнули рыжие волосы, что на солнце засияли красным золотом, и бесящий синий взгляд «фаворита», что должен был ласкать Хосоки, почему обращён совсем в другую сторону, вот только на кого смотрел взволнованным взглядом Шейл, юноша так и не смог понять. Вокруг образцовая суета, всё вокруг шумит в азартном ожидании, непринуждённых разговорах, тихом смехе и ярких улыбках... в любви, в раздражающей, бесящей любви вокруг.

Все слегка притихли, когда старший шейх подходит к Тэхёну, а конюший ведёт на поводу великолепную белую кобылицу, чьи хвост и грива, как дым — переливаются серебром при дневном свете. Хосоки чуть склоняется перед равнодушным взглядом юноши, сам беря под узды кобылу и подводя к омеге.

— Её зовут Лабелла. Это мой подарок тебе, прекраснейшему из омег.

Тэхён не успел ничего ответить, как тут же рядом оказалась султанша, перед которой все склонились.

— Великолепный подарок, сын мой. Достойный дар для избранного. Очень надеюсь, что твой выбор верный, — Тэхён вздрагивает, бледнея в миг и задыхаясь от стучащего в горле сердца — его никогда так ещё не оскорбляли!

— ... и эта кобыла смирна и послушна, хорошо выдрессирована и будет кротка под своим хозяином. Тебе нравится, Тэхён? — двусмысленность в словах Лаллы была очевидной и юноша понял, кого имели ввиду под понятием «кобыла».

«Не плакать, не плакать, не плакать... чёрт! » — Тэхён молчит, потому что знает, если сделает хоть маленький вздох — слёзы польются неконтролируемо. Он растерянно осматривается и видит спешащего к нему Чимина, испуганно смотрящего Кан Тэхёна, Чонгука у которого желваки ходят под скулами и брата, что внимательно, но спокойно смотрел на всё это.

— Тэхён? — Чимин обхватывает его руку. Аромат розы невероятно переплетённый с сандалом успокаивает почему-то, и юноша вдыхает глубоко, чуть моргая увлажнившимися глазами.

— Всё в порядке, — выдыхает он и улыбается широко — играть, так до конца, а завтра утром ноги его здесь не будет! — Мне нравится. Очень. Великолепная кобыла. Породистая. Родовитая. — Он смотрит в раскрытый паспорт кобылы в руках конюха и вытягивает уголки губ криво. — Королевских кровей, как раз для правящей династии. Спасибо, шейх Чон ибн Саиди. Ваша щедрость не знает границ.

— Тэхён... — Хосоки смотрит умоляюще, шепчет тихо, — прими мой подарок... от всего сердца.

Юноша молчит, он не хочет и не может ничего говорить — всё итак понятно: ему указали на его место, и что он не желанен в этом доме. Шейх помог ему оседлать Лабеллу, всё пытаясь заглянуть в глаза. Тэхён закрыл лицо длинным краем шарфа, обмотанного вокруг его головы, и всё же синий взгляд падает на мужчину, и он легко кивает шейху, разворачивая скакуна. Почему-то Хосоки показалось, что Тэхён прощается с ним, и сердце падает в бездну от понимания — он действительно прощается с ним, он откажет ему... не согласится стать его супругом!

*

Кавалькада во главе с султаном Саиди и его сыновьями, выезжает из Оазиса, под мерный стук копыт и оживлённые переговоры всадников. Впереди и позади них едут внедорожники охраны, коих действительно большое количество. Поездка по оазису словно путь через сказочный мир — вокруг шумят водопады со скалистых выступов, тянутся гибкие ветви лианы, пальмы уходят пышными кронами ввысь. Буйство зелени и цветов поражает воображение. Огромное озеро оазиса открывается перед ними, сияя синевой глубоких вод. Райские птицы порхают в изумрудных ветвях, утренняя роса ещё не сошла с широких листьев дикого гибискуса, чьи огромные лиловые цветы свисали как гроздья. Но оазис кончается резко, открывая глазам всадников огромный огненно-жёлтый Эрг-Шеш{?}[Эрг-Шеш — арабское название песчаных массивов Северной Африки. Для эргов характерно наличие барханов, дюн, летающих песков, солончаков, а также незначительное наличие или полное отсутствие растительного покрова.], и юноши охают ошеломлённо — в лучах утреннего солнца цвет пустыни менялся на глазах, — от рыжего до охристо-розового. Даже Тэхён забыл о всех своих переживаниях, пытаясь охватить всю необъятность барханов.

В самом начале Эрга их ожидал караван осёдланных верблюдов — главный сокольничий и распорядитель соколиной охоты поджидали всадников, чтобы сопроводить на место состязания. Их жёлтые и зелёные знамёна развевались на песчаном ветру, а горбатые животные приветствовали охотников, неуклюже поднимаясь на свои мозолистые длинные ноги и глухо рыча, на что разгорячённые скакуны отвечали громким ржанием и беспокойным фырканьем.

— О, Тэхёни, ты только посмотри вокруг! — восторженно шептал Чимин, — Ты видел что-нибудь подобное?

— Нет, ни разу, но мне всё это невероятно нравится, — так же восторженно отозвался юноша, слегка приподнимаясь над седлом, словно ему не хватало обзора.

Мгновенно рядом оказался Хосоки, чей вороной чистокровный скакун черкесской породы, заржал в попытке привлечь внимание Лабеллы, и альфа чуть сдерживает его, но усмехается сам себе — у скакуна и его хозяина одни и те же желания.

— Эрг прекрасен. Тебе нравится, Тэхён?

«Просто Тэхён. Не «синеглазый», не «мой прекрасный», ни тем более «синеглазая звезда».Но даже сейчас омега не проявил возмущения, а ведь некоторое время назад шейх за это мог получить хорошую порцию взбучки.

— Нравится... очень, просто волшебное место.

Хосоки замолчал, опуская взгляд на свои руки, держащие поводья — его любимый так непривычно тих, несвойственно ему покорен и безропотен, и шейху это совсем не нравится.

— Тэхён, я сделал что-то не так?

Теперь юноша молчит — не сейчас он намеревался поговорить, но...

— Нет, Хосоки, ты всё всегда делаешь правильно. Это я делаю всё неправильно, и видимо я сам неправильный...

— Тэхён?! — голос мужчины звучит строго, даже как-то зло.

— Не получается из меня послушного омеги, мой хороший. Я не смогу быть тем, кем вы ожидаете видеть меня. Нет во мне той покорности и кротости, что хочет видеть во мне твоя мать. Вон, даже Чонгук привёз специально показать всем мол, вот каким должен быть омега наследного принца — нежным цветочком, гибким и послушным. Он мстит мне?

— Что? — шейх от изумления аж натянул поводья, резко останавливая своего скакуна, но быстро поправляется, становясь ещё ближе к омеге. — Кто тебе это сказал?

— Итак всё понятно. Я... я правда очень старался... я хотел понравиться твоим родным, стать таким, каким ожидают меня видеть, но... Хосоки, — и юноша смотрит прямо в глаза шейху снимая платок с лица, — завтра утром я уеду. Можешь объявить, что смотрины не состоялись и ты передумал засылать сватов. Прости, что разочаровал вас всех.

Тэхён замер не дыша, он ожидает подтверждения своих слов, хоть сердце бедного юноши страстно желает, чтобы его уверили что всё не так, что его любят, но мужчина заговорил совсем о другом.

— Мы с тобой сейчас в пустыне, — как-то обречённо звучит голос альфы, — это другой мир... не такой, в котором мы живем. Это мир, в котором преображается сущность всего, меняется световое восприятие всего окружающего, начиная от того, что под ногами и до самого горизонта. Это как другая планета, а на самом деле другое лицо планеты. — Тэхён смотрит непонимающе, но слушает внимательно, чуть поглаживая серую холку Лабеллы. — При всём, казалось бы, унынии, звучащем в слове «пустыня» — это место, которое отличается от остальных самым невероятным своим разнообразием: цветов, форм рельефа, температур и всего прочего. Здесь всё меняется, Тэхён.

— Я думал здесь жарко и днём, и ночью, — откликается юноша, пытаясь улыбнуться.

Мужчина улыбается мягко, и сердце омеги простреливает — он видит эту улыбку последний раз, больше они вряд ли увидятся.

— Нет, по вечерам, и особенно ночью, знобит неслабо, так что придётся кутаться в одеяла и греться у костра. Взгляни на эти песчаные жилы, — указывает рукой альфа на выступающие дюны высотой полторы сотни метров, медленно меняющие положение своих краев и поверхностный рисунок под воздействием ветра. — Ничто не отвлекает глаз. Только бескрайнее голубое небо и пески вокруг. Ты можешь сказать какого они цвета?

Тэхён забыл о чём они говорили до этого, забыл все свои заскоки и шебуршащиеся тараканы в голове — он видит перед собой бескрайний горизонт... он видит перед собой вечность, а песок, что, казалось бы, должен быть просто жёлтым, переливается всеми оттенками, и он не знает, какой цвет выхватить.

— Вот здесь он белый, — указывает юноша под ноги, — а там, наверху бархана, рыжий. Как такое возможно? — широко улыбается юноша смотря на альфу.

— Ты ещё много раз удивишься за этот день, — ласково смотрит мужчина, — уверяю тебя, ты не пожалеешь, что приехал сюда.

— Я не жалею, — затихает юноша, отворачивая взгляд.

— Тэхён, посмотри на меня, — и лишь после того, как омега вновь смотрит ему в глаза, он продолжает: — Ты можешь уехать завтра утром, если ты этого так желаешь, но я хочу попросить — проведи этот день рядом со мной, только этот день... до самой ночи. Большего я не попрошу, — и смотрит так выжидающе тоскливым взглядом, что юноша соглашается, он сам этого хочет невероятно... в последний раз.

*

Огромные шатры возникли за барханами, едва караван верблюдов поднялся на вершину песчаного холма. Развевающиеся знамёна в пламени утреннего солнца колыхались бликами жёлтого с зелёным. Костры горели меж шатров, на которых готовили еду для участников охоты, в котлах варился кускус, что будет подаваться с сочным мясом барашка, на вертелах жарились тушки куропаток и шашлыков из вырезки говядины — самые мягкие куски для прекрасных омег. Пар исходил от ароматных напитков в высоких чанах, меж которых бегали и суетились повара, и их помощники. Но охотникам было не до еды, когда перед глазами огромное поле Эрга с редкими и куцыми кустами тамариска, одинокими стволами финиковых пальм и теплым ветром, что мягко бил прямо в лицо.

Гончие псы, привязанные к жердям у шатров, подвывали от нетерпения быть спущенными с поводов и умчатся с этим ветром наперегонки. Но главные лица этого волнующего мероприятия, находились в самом центре — соколы, с кожаными колпачками на холках и развивающимися перьями, окольцованные тонкими серебряными цепями, сидели на высоких насестах, временами раскрывая крылья в широком размахе. Ястребы, сапсаны, балобаны, кречеты, канюки... — гордый разворот крыльев, острые коготки, сжимающие жёрдочки, и главное оружие хищной птицы — клюв, что несёт смерть для своей жертвы. Рядом с птицами сокольничие, что будут следить за их передвижением, держащие наготове специальные нарукавники для господ.

Чимин визжит в восторге, прижимая кулаки к лицу, когда видит этих пернатых, видит весь этот антураж, словно в какой-то восточной сказке.

— Намджуни! — пищит он в нетерпении, когда мужчина помогает ему спешиться с коня. — Хочу к птичкам! — а мужчина лишь хохочет громко, абсолютно не скрывая своего восхищения и любви к своему омеге.

— О, мой нежный, это не птички, а хищники. И к ним нельзя подходить просто так.

— Но я попробую, я буду слушаться тебя, — настаивает юноша, подпрыгивая от азарта, а мужчина залипает на золотые пряди из-под белого платка, немного приглаживая их рукой, и уводит к птицам.

— Наши — вон те сапсаны, — указывает рукой мужчина, на двух серых одинаковых соколов. — Самые быстрые птицы на свете, быстрее них только ветер, и то можно поспорить, — тихо смеётся альфа.

К ним сразу же подходит сокольничий, предлагая нарукавники. Намджун сам надевает его юноше, а потом подносит сапсана, что от движения пытается взлететь, взмахнув крыльями, на что Чимин охает восторженно. Птица послушно садится ему на руку, чуть ёрзая головой под колпаком с наклювником.

— Подними и опусти руку, — предлагает мужчина, что юноша выполняет бесстрашно, и ещё больше охает от восторга, когда серая птичка, что казалась малой по своему строению, распускает просто огромные крылья.

— Намджун! — восторженно смотрит на мужа омега. — Я бы хотел поохотиться... вместе с тобой, — на что получает кивок мужчины и довольную улыбку.

Все снова в сёдлах, готовые выезжать на песчаные просторы. Чонгук рядом с Каном, а Хосоки не отходит от Тэхёна, оставаясь возле него. Краем глаза Тэхён видит, как Чонгук преподносит желтопёрого шахина, а голубоглазый омега испуганно пищит, пряча лицо за крошечными ладонями.

— Ты чего, Тэ? Это же просто птичка, не укусит, — смеётся младший шейх, сильнее подбрасывая птицу в воздух, заставляя раскрывать крылья и издавать хищный клич, а юного омегу — пугаться ещё сильнее.

— Кукки, я боюсь!

«Кукки, я бою-юсь», а не хера тащиться на охоту, раз пугливый такой. Какого чёрта вообще припёрся в Оазис?!», Тэхён не понимает своих мыслей. Ему действительно нет никакого дела до любовных похождений Чонгука, и это не ревность, просто он бесится, что Чонгук действительно оказался прав — не такой омега был ему нужен, а такой как этот... Кан Тэхён. Интересно, то что их зовут одинаково просто случайность, или и тут Чонгук специально подстроил?

— Тэхён? — от мыслей и разглядываний парочки его отвлекает Хосоки... и он улыбается, словно слышит мысли юноши, от чего Тэхён виновато сжимает плечи, но в следующий момент забывает обо всём, когда шейх поднимает на руке белого кречета.

Юноша смотрит изумлённо, то на птицу, то на мужчину, а после медленно разворачивает ладонь, с рисунком белой хны, и словно молния проходит через тело юноши — птица... королевская птица... кречет... Хосоки. «Я как посмотрела на Вас, сразу эта прекрасная птица перед глазами встала», — голос юной мастерицы звучит в голове, и если это не знак Всевышнего, тогда что?

— Это мой кречет, — тихо говорит альфа, и в голосе его гордость и восхищение. —Самая красивая и ценная птица в мире! — так пристально смотрит на юношу, что Тэхён снова сжимается от непонятного волнения.

— Ты приручил её? — робко спрашивает его омега и удивляется, когда альфа с улыбкой отрицательно качает головой.

— Она меня приручила, и я подчиняюсь ей, — и видя непонимающий взгляд любимого, продолжает тихо: — То, что она сидит тихо у меня на руке, послушно сложив крылья, принимая от меня дары, не означает, что она моя... навсегда, как мне хотелось бы. Она свободна.

— Но цепь... и колпак... — Тэхён не понимает о какой свободе говорит альфа.

— Едва я только сниму всё это, она упорхнёт и никакие силы её не удержат.

— Но ведь возвращается же?!

— Мне очень хочется верить, что она возвращается не из-за награды, а из-за моей заботы и тепла, — улыбается мужчина, ближе поднося птицу к юноше.

— Зачем тебе она — непокорная, свободолюбивая, такая, в которой нет веры? Отпусти, избавься, найди другую, что поддаётся дрессировке, или уже выдрессирована.

— Мне не нужна другая. Мне нужна только она, только такая — сильная и смелая, живая, настоящая, не отказывающая своим желаниям, свободно порхающая в небе и показывающая всему миру, что значит жить со свободным сердцем.

Хосоки стоит непозволительно близко, чуть задевая плечом руку омеги, и Тэхён молится Всевышнему, чтобы в этой суматохе их никто не заметил. Да куда там — Чимин с них глаз не спускает, и Намджун нет-нет, да смотрит с улыбкой. Свободной рукой шейх обхватывает пальцы юноши сжимая нежно, и жмётся еще ближе, словно показывает птицу во всей её красе.

— Смотри Тэхёни, смотри мой прекрасный, мой синеглазый омега, моя любовь... любовь всей моей жизни, — и Тэхён ощутимо дрожит, сам крепко обхватывая руку шейха, и вместо призыва смотреть, жмурится от прошибающей всё тело слабости — его назвали любимым! Всё ещё любимым! И единственным, и сильным, смелым, настоящим!..

— Хосоки...

— Что, мой прекрасный?

— Тебе действительно нужна... такая?

— Всем сердцем нужна, так что без неё не жить. И мне не нужна выдрессированная, мне нужна... строптивая, упрямая. Красота необъезженной кобылицы именно в её дикости, в её непокорности.

— Хосоки-ии? — взгляд юноши меняется в ту же секунду, и пальцы так сжимают руку шейха, что суставы хрустят. — Ты назвал меня кобылой... в очередной раз?!

— Да, — широко улыбается мужчина, умирая внутри от огня глаз своего омеги, — да, мой строптивый.

— Шейх ибн Саиди! — Тэхён сильно жмурится, пытаясь сдержаться. — Сам напросился! Пеняй на себя! — юноша отпихивает руку шейха так, что кречет взлетает испуганно и резко разворачивается, направляясь к Лабелле. Он идёт, а внутри него всё клокочет и бурлит... от счастья, от невозможного счастья, разрывающего его всего — Хосоки любит его! И он нужен альфе... своему альфе! Улыбка не сходит с его лица, хоть он и пытается спрятать ее, и колени чуть дрожат от нахлынувшего чувства. Кобыла пугается его решительности, когда юноша с ходу запрыгивает на лошадь, беря туго под узды, и она чуть встаёт на дыбы. Альфа в восхищении смотрит на юношу, что зыркает синими глазами на него, сжимая губы в бешенстве.

— Мы будем сегодня охотиться или нет? — не сдерживаясь кричит Тэхён.

— Да, — всё так же восторженно улыбается шейх, направляясь к нему.

И яркое солнце золотыми лучами бьёт прямо в глаза... горящие чёрные глаза альфы, что сияют надеждой и любовью, а в синих омутах омеги — невероятный огонь, сжигающий сердце мужчины. И оба понимают — они любят невозможно, и друг без друга жизни не будет!

*

Всадники несутся по песчаной долине так, что ветер свистит в ушах. Лица прикрыты краями чалмы и кашаду{?}[Кашаду — это вид чалмы, сделанной из тонкого разукрашенного золотыми узорами шелка.] у омег, а одежда развевается от скорости белыми и синими всполохами. Меж тонких ног скакунов мелькают гончие, что по скорости не уступают этим грациозным животным, но ещё быстрее всех их несутся серые и белые зайцы, выпущенные из клеток, спасая свои крохотные жизни от охотников. Да только их смерть настигает с неба, когда тень от пикирующей птицы накрывает их, и шелест перьев — это последнее, что слышат в своей жизни пугливые животные. А далее по долине разносится победный клич того, кому принадлежит сокол — это его победа! Гончие тут же обхватывают мёртвую тушку, несут ее к ногам охотника, и гонки продолжаются. Рыжими огоньками вспыхивают драгоценные шёрстки лисиц, что выпущены вслед за зайцами — это крупная добыча, и все жаждут её. У Тэхёна к крупу Лабеллы привязаны четыре серых зайца, больше, чем у кого бы то ни было, а аппетит у юноши только разгорается. Он взглядом ищет шейха, а его и искать не надо — он всё время рядом, — скачет на своём вороном черкесе словно чёрная молния, улыбается глазами, а его белый кречет кружит над ним, грациозно опускаясь на его руку. Серый беркут Тэхёна тоже наготове, и когда доносится клич загонщика, оба устремляются к выпущенной лисице. В следующее мгновение кречет, освобождённый от колпачка, устремляется в безоблачное небо, поднимаясь на головокружительную высоту, но едва замечает жертву, издаёт хищный клич и складывает крылья, белой стрелой устремляясь вниз. Лисица почувствовала хищную птицу, готовясь встретить её прямо в беге острыми зубами, но кречет клювом вырывает кусок шерсти с мясом прямо на загривке, и он находит соперника в виде серого беркута, что тоже целится в голову лисице. Оба сокола так вцепились коготками в мех лисы, что буквально поднимают её брыкающуюся и кусающуюся в воздух.

Тэхён визжит от восторга, чуть ли не отпуская поводья, несётся к месту жестокой схватки.

— Хосоки! Смотри, смотри! — омега смеётся громко, замечая, что шейх устремился вперёд него.

Когда юноша, запыхавшийся и пылающий азартом, догоняет альфу, рыжая тушка падает к ногам его скакуна. Сердце омеги замирает, и в тот же миг стучит бешено, когда Хосоки снимает с лица край чалмы и смотрит невозможным взглядом, а юноша понимает, что всё отдаст за этот взгляд — огненный, полный желания и восторга.

*

Приятная усталость разливается по телу, ноги чуть дрожат от долгих скачек на резвых скакунах, а сердце всё также бьётся сильно от пережитых эмоций. Чимин столько улыбался за день, что щёки болят, но всё равно без улыбки смотреть на своих родных людей не может. Он утопает в объятиях Тэхёна, прижимаясь к нему, уложив голову ему на грудь, хоть глазами пожирает своего мужа, что сидит напротив них, среди альф, и невозможно хотелось прижаться к своему альфе, греться в его объятиях, вдыхать его аромат, но нельзя. Намджун сам глаз своих с омеги не сводит, обжигает чёрным огнём поверх кубка с шербетом, улыбается многозначно и ждёт... с невероятным нетерпением ждёт, когда они исчезнут за плотной тканью шатра, и ночь укроет их полностью. А пока они сидят в шумной компании охотников, вокруг жарких костров, вкушая еду и распивая прохладные напитки, горячо обсуждая итоги соколиной охоты. Сами главные герои торжества, мирно сидят на жёрдочках, распушёвывая перья на пустынном ветре. А вокруг праздник, настоящий — берберский, с глухими ритмами барабанов, с улетающим ввысь плачем зурны, и столь волнующими переливами ребаба. И танцы... танцы на горячем песке, тонкоруких одалисок в завораживающих монисто на талии, и звонким смехом омег. Но всех затмевает прекрасный Шейл, что начинает свой танец в сиянии пламени костров чувственными движениями обольстительных бедёр. Альфы, не скрывая восхищения, смотрят на грациозного омегу, чьё красивое лицо прикрыто платком, так что только синий взгляд сияет поверх ткани. Он танцует волнующе, телом рассказывая о разрывающих его чувствах к своему альфе, и весь его огненный танец только для одного мужчины, чьи чёрные глаза сияют в темноте от охватившего желания.

Тэхён тоже наслаждается вечером, кутаясь в тёмное покрывало, грациозно вытянувшись у костра, сияя своими каштановыми локонами, что в свете пламени переливались медовым оттенком, а синие глаза блуждали среди огней. Он ищет альфу, хоть и не хочет признавать себе этого, но омега вмиг напрягается, чувствуя за спиной мужчину и дурманящий масляный аромат ореха. Он делает глубокий вдох, втягивая этот желанный аромат. Чимин что-то шепчет ему на ушко, но он не слышит ничего, не видит, не чувствует, кроме этого пульсирующего аромата и тепла исходящего от альфы. Он вздрагивает, когда чувствует руку Хосоки на своих пальцах и сам неосознанно переплетает их. Намджун мягко покашливает, приводя юношу в чувство, а сам улыбается, подманивая к себе Чимина, что немедленно оставляет их одних. Тэхён напрягся сильнее, но когда слышит голос мужчины за спиной, чуть в обморок не падает:

— Я приду к тебе сегодня ночью, мой прекрасный...

— Что-о??? — громко и изумлённо шипит юноша, пытаясь обернуться к мужчине, забывая о переплетённых пальцах. Он слышит тихий смех шейха, чувствует силу его рук:

— Ты не так подумал, мой синеглазый... хочу показать тебе кое-что.

— Да что я там у тебя не видел... ох, чёрт... это не то... Хосоки, я придушу тебя! — мужчина за спиной сильнее хохочет, еле сдерживаясь от громкого смеха.

— Хочу сделать кое-что вместе с тобой, Тэхёни. Возможно ты это делал уже... один... кхм. Но я очень хочу, чтобы ты впервые сделал это вместе со мной, мой прекрасный.

— О, силы небесные! Альфа, перестань сейчас же, иначе я за себя не ручаюсь! — возмущённо шепчет юноша, всё пытаясь заглянуть за спину.

— Жди меня, — так проникновенно шепчет альфа практически у самого уха. Тэхён чувствует, как он метит его запястье, и омега практически скулит от этого — его альфа его метит! — Будешь ждать?

— Пошёл к чёрту, Чон Хосоки, — тихо выстанывает омега, и всем своим существом чувствует как улыбается альфа.

— Любимый... — снова шёпот у самого уха, что заставляет сжаться сердце сладко.

— Буду, — и юноша срывается с места, горя огнём смущения.

*

Ночь... волшебная ночь накрывает Эрг, словно мягкоё кашемировое покрывало окутывает своей темнотой барханы, гладит ласково каждый изгиб земли, словно тело любимого, высыпает бриллианты звёзд на небосклоне, зажигает луну, и совсем тихо нашёптывает ночным ветром слова умиротворения. Как уснуть в такую ночь, когда сердце замирает от любви, и так хорошо и страшно одновременно? Как пережить эту ночь, не сгорев от поцелуев и рук любимого? О, сердце, не стучи так сильно, не выдавай своего нетерпения. Но все сомнения тают вмиг, когда глаза альфы смотрят и руки тянутся навстречу, и сердце больше не скрывает своего счастья, бьётся сладким ритмом на всю Вселенную.

— Мой нежный, — шепчут губы мужчины, скользя по розовым от смущения скулам, а сильные руки прижимают трепетно, — Чимин, любовь моя.

Мужчина утягивает его на мягкую перину, что прямо посреди шатра, и пышные подушки, разбросанные вокруг. Свечи, в резных фонарях отбрасывают золотистые тени на их тела, что жмутся в поцелуе, но мужчина отодвигается с улыбкой на губах и смотрит взволнованно.

— Смотри, — шепчет тихо Намджун и сам откидывается на спину, а у юноши глаза распахиваются от изумления, когда крыша шатра начинает двигаться наподобие складного зонта.

— Что? Как... — но всё становится понятным, когда Чимин видит пульт управления в руках мужа, что чуть ли не смеётся с лица юноши.

— Смотри, — вновь шепчет он, глаз не спуская с омеги, и Чимин смотрит... и мир кажется совсем другим с этого момента, ибо то, что он видит нельзя назвать просто звёздами. Это бездонное небо с мириадами звёзд, и оно не чёрное, оно невероятно прозрачное, с сизыми туманностями, лиловыми всполохами галактик, золотыми солнцами далёких миров, и звёзды... звёзды столь близкие, столь яркие, что кажется, можно коснуться рукой, только протяни... Что Чимин и делает — вытягивая вверх тонкое запястье, трепетно поводив пальцами, будто под ними действительно звёзды, то горячие, то холодные.

— Намджун? Как такое возможно? Так близко и ясно... я никогда не видел ничего подобного.

— Потому что такое возможно только здесь, мой нежный. Только в пустыне, где нет ни единого постороннего всполоха искусственного загрязнения на многие километры вокруг. Над Эргом не летают самолёты, нет труб и машин, а песок не поглощает свет.

— Это невероятно... это так волшебно красиво и так волнующе, будто видишь то, что закрыто от других, — совсем тихо шепчет омега, словно боится, что их услышат другие.

— Я помню как впервые заночевал в пустыне, — шепчет альфа глубоким, проникновенным голосом. — Под такими звездами просто невозможно заснуть в первую ночь, все смотришь и смотришь на них.

Чимин поворачивает голову к мужчине и понимает, что он ни разу глаз с него не сводил.

— Так ты ж сейчас не смотришь? — смеётся тихо юноша, сияя улыбкой и глазками-щёлочками.

— Мне этого больше не надо, — тихо шепчет альфа, смотря прямо в глаза, пальцами касаясь щеки любимого. — Потому что моя самая яркая звезда рядом со мной.

Юноша замирает и сердце его в сотый раз останавливается, чтобы в следующую секунду забиться в сладком ритме. Он сам тянет руку к лицу альфы, так же мягко проводя по скулам и виску, а после зарываясь в густые волосы, сжимая их. Чимин приподнимается над мужчиной, седлая его бёдра, упираясь ладонями в широкую грудь мужа, и смеётся тихо.

— А вот так можешь смотреть и на меня и на небо, — улыбается юноша, ладонями обхватывая лицо мужа, но чувствует, как медленно мотает головой альфа отрицательно, накрывая ладони юноши своими, и опаляя горящим взглядом.

— Нет в мире ничего прекраснее и ярче тебя, мой золотой. Ничто не заставит меня оторваться от лица твоего дивного, от глаз твоих нежных, от губ твоих сладких...

— Намджун...

— Я люблю тебя, Чимин. Весь этот мир для тебя, всё вокруг — и звёзды, и солнце кружатся лишь для тебя. Все закаты и рассветы, все мои дни, вся моя жизнь только для тебя, мой прекрасный омега.

Чимин не дышит, смотрит с мягкой улыбкой на своего альфу, понимая, что этот момент теперь принадлежит им навечно, и эти звёзды, миры и галактики видят их сейчас. Они теперь свидетели их единения души, их любви, их поцелуя... и страсти.

Омеге не нужно признаваться в любви словами, он всё сказал своими ласками и стонами, его тело словно «пело» в эту ночь для своего альфы, гибкой струной отзываясь на каждое прикосновение, каждое судорожное движение бёдер, каждый жадный поцелуй... О сердце! Стучи сильно, не скрывай своего нетерпения... нетерпения любить.

*

— Всё в порядке? Все на местах? Датчики включены? — Хэсан слушает отчёт от помощников, также как и Джибейд рядом, отдаёт распоряжения, а потом к нему подходит таинственного вида бета, о чём-то совсем тихо докладывая, и альфа довольно улыбается.

— Джибейд...

— Да понял я, понял! Иди уж, Ромео... к своей Джинлете, — откровенно смеётся альфа.

— Спасибо, — смущённо и счастливо улыбается альфа, — Всевышний воздаст тебе за всю твою доброту.

— Иди уже, — у довольной улыбкой смотрит он вслед альфе, и молится, чтобы ему воздалось в этой жизни... синими глазами и медовыми локонами прекраснейшего. — Аминь!

Джин смотрит непонимающе, когда прислужник сообщил о просьбе выйти из шатра. Он поспешил, думая не случилось ли чего... и чуть не упал на песок от ослабевших вмиг ног — Хэсан, верхом на великолепном гнедом скакуне, в чёрном шёлковом кафтане, с сияющими глазами и улыбкой, в которой столько счастья, что в пору жмуриться от её света.

Все застыли вокруг, смотря с открытыми ртами на то, что происходит сейчас у них на глазах, видя, как альфа протягивает руку, а омега, как под гипнозом идёт к нему. Как мужчина усаживает любимого на коня перед собой, обнимая за талию, целует руки ему и увозит в ночь. Отмереть получилось лишь когда влюблённые исчезли в бархатной темноте, накрывшей Эрг.

Оба молчат, да и не нужно здесь ничего говорить, когда волшебная ночь говорит за них — теплотой объятий, сиянием серых глаз альфы, жаром алых губ омеги. Он увозит своего любимого подальше от шатров, людей и суеты: туда, где для них горит костёр, а под раскидистой акацией разложено мягкое покрывало, где только необъятная пустыня, бездонное небо и вечная любовь! Любовь альфы к своему единственному омеге, которого так ждал, так искал, и которого теперь никому не отдаст — ни сомнениям, ни времени и расстояниям... никому.

— Хэсан... мой альфа, — шепчет мужчина, пальцами зарываясь в чёрные волосы, а розовый бриллиант сверкает лучом в свете костра, пока с него медленно снимают всю одежду, губами выжигая чувственные следы. — Хэсан! Мой любимый! — стонет омега в темноту ночи, пока горячие бёдра альфы мягко раздвигают его.

— Хэсан... Хэсан, Хэсан — тихим шёпотом, с пылающих губ, как в бреду, как под дурманом сладости лимона, под невозможным сиянием серых глаз. Тела дрожат от одновременной эйфории, губы то целуют, то шепчут столько нежности, что Джин плачет совсем тихо, умирая от беспомощности перед своими собственными чувствами. Он сжимает его в себе сильнее, чувствуя узел и волны экстаза. Жмётся так трепетно... и молится. Молится всем известным и неизвестным ему богам, всем силам небесным и земным, даровать ему силы и смирения, сделать своего альфу самым счастливым на земле. Молится о надежде, что всё же не оставляет его — стать для альфы чем-то большим, чем просто спутником жизни, будто не знает, что он для него весь смысл.

— «Джэнэт... ты мой Рай» — шёпот мужчины тонет в бархате ночи, в треске жаркого костра, в поцелуе, что нежнее ночи и жарче огня.

*

— Ты что здесь делаешь? — возмущённо повышает голос юноша, смотря на задрожавшего омегу.

— Мне сказали, что я могу переночевать в этом шатре, — робко отвечает омега, от волнения загущая феромоны и обволакивая персиковым ароматом.

— Кто это сказал? Кто тут такой смелый? — наступает на взволнованного омегу Тэхён, зыркая глазами недобро.

— Кукки...

— Ах, Чонгук значит! Я покажу этому паршивцу. Что он тут раскомандовался?!

— Но... ведь вы же... друзья? — и разбушевавшийся Тэхён замирает, — «Да, друзья. Конечно друзья, с самого детства друзья». Да видимо он не только плохой омега, но и плохой друг. Чонгук по-сути доверил ему своего омегу, а он... Тэхён смотрит на своего тёзку, что зажался в углу, хлопает ресницами испуганно, сжимая пальчики нерешительно.

— Я пойду, наверное... к брату. — пытается незаметно проскользнуть к выходу Кан.

— Куда? Стоять. — Резко командует Тэхён, а потом выдыхает медленно и направляется к взволнованному омеге. — Если Чонгуки привел своего омегу ко мне и доверил, значит я его не подведу.

— Правда? — голубые глаза смотрят так взволнованно и судорожный выдох срывается с пухлых губ.

— Что? — недоумевает Тэхён.

— Вы правда думаете, что я... что я... омега Чонгуки? — и юноша смотрит таким пронизывающим взглядом, с такой надеждой, что Тэхён испуганно сглатывает.

— Ну да. Он же тебя привёз в Оазис, в свой дом, познакомил с родителями. Разве это не показатель того, что он признал в тебе своего омегу? — но его тёзка сникает заметно, опуская плечи, пряча потухший взгляд.

— Я так не думаю, — признаётся он, — и вряд ли и Кукки так думает.

— Почему такие сомнения? Он что-нибудь говорил тебе? Признавался в чувствах?

Кан снова зажимается сильнее, почти отворачиваясь от Тэхёна.

— Говорил, что я красивый, что прекрасный омега, такой, каким и должен быть настоящий омега... что очень хочет познакомить нас с Вами.

— Сколько вы знакомы с Чонгуком? — подозрительно смотрит Тэхён.

— Я знаю его четыре года, но... познакомились мы только четыре месяца назад, — Тэхён быстро высчитывает — четыре месяца, то есть через месяц после их ссоры. — Он приехал в мой университет, за своими друзьями и увидел меня. Так и познакомились.

— Оу, знаешь, «университет» и «Чон Чонгук» настолько несовместимые понятия, — поражается Тэхён. — А я думал вы на вечеринке или в казино познакомились, — смеётся юноша, но увидев жутко испуганные голубые глаза, умолкает. — Кхм... и, что дальше?

— Ничего. Мы... гуляли, ходили...

— На вечеринки?

— Н-нет... в кино, в парк и в ка...

— Казино?

— О, нет! В кафе, — в ужасе шепчет юноша, — и всё время только с братом.

— Оу! Прости, но этот Чонгук мне не знаком. Видимо ты говоришь о ком-то другом, не о моём друге Чон Чонгуке.

У Кана глаза на лоб полезли, и вздыхает он судорожно, а Тэхён понимает, что перегнул палку.

— Тихо, тихо. Я пошутил, это была шутка. Чонгук замечательный альфа, просто иногда самую малость усердствует с увеселениями, совсем чуть-чуть. А так он очень хороший, добрый и, в каком-то смысле, ответственный.

— Правда?

— Сущая! «Прости, Всевышний» А чем он объяснил, что везёт тебя сюда? Он не говорил, что здесь проходят смотрины?

— Что-оо??? — Кан готов упасть в обморок. — Какие смотрины? Чьи? Мои?

— Ну не мои же. «О, прости Всемилостивейший!» — Тэхён не может отказать себе в удовольствии немного подшутить над пугливой птичкой Кан Тэхёном, но чувствуя, как в его руках обмякает юное тело, сжалился, смеясь громко. — Да шучу я, шучу. Что ж ты слабый такой? Мои... мои смотрины, не пугайся ты так!

Кан лежит на полу, дыша глубоко, прикрыв глаза:

— Папа меня убьёт! Кукки сказал только об охоте, ни о каких смотринах и речи не было. Иначе бы меня, незамужнего омегу, ни за что не пустили бы. О, Всевышний! Что подумает обо мне султанша и старшие омеги?! — убивался юноша.

— Что ты самый красивый и прекрасно воспитанный омега, вот что! Не волнуйся, а Чонгук за свою выходку ещё получит, уверяю тебя.

— Так это твои смотрины? — оживает Кан, незаметно переходя на «ты», загоревшимся взглядом смотря на Тэхёна.

— Ну... да, — садится рядом синеглазый омега.

— Для старшего шейха Саиди? — ещё больше загорается Кан, пододвигаясь ближе.

— Да, — чуть улыбается омега.

— А я заметил... заметил! Это просто невозможно не заметить!

— Что? — смущается юноша.

— Как он смотрит на тебя... и пахнет так вкусно... и ты пахнешь! Да вы все так пахнете вокруг, что я теряюсь просто! — а Тэхён смеётся тихо, приобнимая одной рукой юношу.

— И ты пахнешь, маленький. Очень сладко пахнешь, и твой аромат прекрасно сочетается с пряной гвоздикой.

Кан так смущается и улыбается одновременно, что тоже обнимает крепко Тэхёна.

— Кукки был прав, ты самый лучший на свете Тэхён.

— Чего? — снова смеётся юноша, — лучший Тэхён?

— Да. Он столько рассказывал о тебе, столько хорошего.

— Поподробнее, — театрально сжимается юноша в нетерпении.

И омега рассказывает с горящими глазами всё-всё, что слышал от своего альфы — об их дружбе с детства, об учёбе в школе и походах в горы, даже о проделках и розыгрышах, о наказаниях и подзатыльниках, что получали от старших братьев, о попытке создать рок-группу, а Тэхён смеётся ещё громче: «Да! Так и было! О, Всевышний, чего только мы не вытворяли!», и мыслями в теплом детстве, в Старой Медине, босоногой Анфа... и рядом Чонгуки, и Намджун, и Юнги... и Хосоки. Хосоки! Он сказал, что придёт! Тэхён испуганно озирается по сторонам, ведь Кан здесь, а если альфа зайдёт сейчас?! Но зашёл прислужник, поклонился и застыл в ожидании юноши. Он что-то тихо шепчет на ушко омеге, лицо которого вытягивается от удивления. Тот непонимающе подходит к плотной ткани шатра и прочищает горло:

— Кхм... Хосоки?

— Я здесь, Тэхёни, — и юноша смущённо отходит чуть назад, откуда доносится голос мужчины.

— Ты... типа, пришёл?

— Да, мой прекрасный, — приглушённый смех мужчины доносится через плотную ткань кордура{?}[Кордура — толстая плотная ткань из нейлона с добавлением хлопка. ], а Тэхён кидает быстрый взгляд на Кана, что уронил челюсть на пол.

— Ты вроде как хотел что-то... показать? — голос странно срывается, когда омега озвучивает вопрос, а смех за тканью становится ещё громче, и понятно, что альфа пытается сдержаться.

— Так ты принёс или нет? — злится юноша. — Хватит ржать, Хосоки, я ведь могу и через эту ткань придушить.

— Да, моя синеглазая звезда, принёс, — и юноша слышит тихие шорохи, и видит, как колышется драпировка входа в шатёр.

Снова заходит прислужник, и снова с поклоном протягивает лист бумаги, очень похожий на какую-то грамоту, и крохотную трубочку покрытую позолотой. Тэхён вертит всё это в руках, непонимающе рассматривает, подносит ближе к глазам, принюхивается.

— Ты... типа наградил меня какой-то почётной грамотой султаната и орден вручил? — смех мужчины больше не удерживается ничем, как и писк Кана в углу, зажимающего рот рукой. — Хосоки? Я сейчас выйду и наваляю тебе!

— Тэхёни, там в шатре есть пульт управления. Он раскроет купол, и я смогу показать свой подарок.

— Какого чёрта, Хосоки? — шипит омега. — Где я этот пульт среди разбросанных подушек... — но купол начинает сдвигаться, под тихое, мерное жужжание, и Тэхён смотрит на притихшего Кана, зажимающего пульт в пальчиках. Он виновато пожимает плечами, но улыбается хитро, и успевает уклониться от летящей в него подушки, что кинул шипящий ругательства омега.

— Мой прекрасный, — голос альфы за плотной тканью становится мягким и глубоким, — ты... ты можешь прилечь на подушки?

— Зачем это?

— У тебя в руках не орден, это... электронный оптический телескоп, чтобы смотреть на звёзды, мой хороший.

— Оу, ладно, — Тэхён ложится аккуратно приглядываясь к телескопу. — И куда мне смотреть?

— Там есть кнопка. Если нажать, то телескоп покажет заданные координаты.

— Ай, Хосоки, он правда показывает, — взвизгивает омега, чуть ли не топая ногами от восторга. — Таак, прямое восхождение 13 часов и 25 минут, склонение 11 градусов... Что это, Хосоки? Тут всё высвечивается, как в шпионских игрушках Джеймс Бонда.

— Это координаты звезды, мой прекрасный.

— Да? А как называется? Кажется я поймал её... вот... ох, она такая синяя!

— Тэхён.

— Что?

— Называется «Тэхён».

Юноша замер в ту же секунду, и вздрагивает от острого удара прямо в сердце, глаза распахиваются ошеломлённо, и он забывает как дышать. Звезда, что носит его имя. Он впивается взглядом в красивую бумагу, где, как оказалось, записаны те же координаты и название... имя звезды — «... Тэхён».

— Ты... назвал звезду в честь меня?

— Я ведь не просто так называл тебя синеглазой звездой, Тэхёни, — голос мужчины чуть приглушённый, но глубокий, и пропитан нежностью. — Потому что ты и есть звезда — прекрасная, сияющая, волнующая, недосягаемая. Кажется, ты рядом... только руку протяни и можно поймать, зажать в ладони. Но ты столь далёк от меня, и до тебя, мой прекрасный... до твоего сердца никак не дотянуться. Ты ускользаешь от меня, Тэхён. И каждый раз теряя тебя... я смотрю в небо, храня в сердце надежду, что может в следующий раз, может в этот раз, но ты всё столь же недостижим для меня.

Слёзы скапливаются в уголках синих глаз, и юноша кусает губы, пытаясь не всхлипнуть и не разреветься. Кан мышкой замер в углу, тоже не дышит, слушая чужое признание, видя чужую боль, но так сопереживая своим сердцем, молясь Всевышнему о благословении для этих двоих, что в этот миг стали для него самыми родными.

— Это твоя звезда, Тэхён. Она в созвездии Девы и считается самой постоянной, что всегда находится на своей траектории не сходя с неё — синяя звезда «Тэхён».

Тэхён откровенно плачет, также как и другой Тэхён, тихо утирая слёзы с лица, и сердце разрывается от боли и разочарования в самом себе — он самый недостойный омега, что заставляет страдать самого лучшего альфу на земле.

— Здесь... здесь н-не записана фамилия, — выдыхает юноша, сжимая бумагу в руках, и он жмурится сильно, выдавливая слёзы из глаз.

— Её допишут завтра же утром... ту, которую выберешь ты.

О, Всевышний, лучше умереть, чем слышать в голосе любимого столько горечи и обречённости... столько безнадёжности, и омега рыдает сильнее, едва представляет глаза альфы перед собой.

— Хосоки, — юноши вопит уткнувшись в подушку, заглушая свои подвывания, и не видит, как быстро исчез Кан из шатра.

Он находит альфу, что сидит понуро у тенда шатра, и падает перед ним на колени.

— Идите к нему! Умоляю Вас, идите. Он плачет... и зовёт Вас. Пожалуйста! — а у самого слёзы катятся по щекам.

Альфу не нужно просить дважды. Он устремляется ко входу, подлетая к рыдающему юноше, бросаясь перед ним на колени и обхватывая заплаканное лицо.

— Тэхён!..

— Я люблю тебя, Хосоки! Люблю тебя, мой альфа!

— Тэхён, любовь моя... — мужчина сжимает его в объятиях, щекой прижимаясь к каштановой макушке.

— Я такой дурак, Хосоки. Большего дурака ты нигде не найдёшь!

— Не говори так, мой прекрасный.

— Буду. Прости меня, мой хороший, за всё прости, что мучал тебя, что не понимал своей любви к тебе...

— Не тебе просить прощения. Я должен был проявить больше решимости... Я виноват.

— Ладно, ты виноват, — сквозь слёзы бурчит омега, сильнее прижимаясь к своему альфе.

— Что-о? — Хосоки не может сдержать смеха, взволнованно укачивая юношу в своих руках. — Да, конечно. Как мне искупить свою вину, любимый? — с улыбкой шепчет альфа.

Тэхён затихает, рукавом утирая слёзы с подбородка, и отстраняется мягко, смотря на мужчину заплаканными глазами из-под мокрых слипшихся ресниц.

— Ты исполнишь три моих желания, — альфа кивает в знак согласия и ждёт, не смея вздохнуть. — Моё первое желание — хочу твоего кречета, и ты подаришь мне его!

— С великой радостью. Он твой! Какое второе твоё пожелание, мой омега?

— Ты женишься на мне, и подаришь свою фамилию! — Тэхён смотрит дерзко, но пальцы в руках мужчины, подрагивают.

— Ты сделаешь меня счастливейшим из смертных, позволив мне сделать такой подарок, — шепчет проникновенно альфа, целуя руку омеге, а после смотрит невозможным огненным взглядом. — Твоё третье желание, прекраснейший.

— Хочу, чтобы ты заключил меня в свои объятия, мой альфа, и подарил мне... свой поцелуй.

О, сердце, что в груди альфы бьётся сильнее, а ритмом отдаётся в груди омеги, — теперь оно одно на двоих! О миг, что застыл в вечности, ибо оно теперь тоже одно на двоих, и будет повторяться в каждом их взгляде, вздохе, прикосновении; в их детях и внуках, в их долгой и счастливой жизни. Глаза, что прикрыты в жажде ожидания, руки, что сжимают не веря самим себе — он в его объятиях; ресницы, что дрожат и влага на них сияет бриллиантами — вся эта красота покорно льнёт к груди своего альфы, прося лишь одного — поцелуя! Нет меж них больше ни воздуха, ни земли, ни мира, лишь сладость губ, коснувшихся друг друга, лишь аромат, что дурманом осел в лёгких... лишь синяя звезда над ними.

Он подарил ему больше, чем поцелуй — мужчина подарил жизнь, полную счастья, лишённую сомнений и неуверенности, без страхов и призраков, но наполненную заботой. И в этот миг, когда каштановая макушка покоится на груди альфы, Тэхён поднимает глаза, что сияют ярче небесной тёзки, и шепчет тихо: «Спасибо». Он знает, эта волшебная ночь сделала счастливым не только его, но и сердца его родных и близких — столько любви и страсти Эрг ещё не видел! И великая пустыня застыла в этот миг, замерев в каждой песчинке барханов, к каждой жиле ребристых дюн, в горячем выдохе ветра — он запомнил горящие сердца и сияющие глаза, запомнил шёпот и стоны, запомнил любовь...

***

Караван охотников благополучно вернулся в Оазис, где султан Саиди объявил о предстоящей помолвке старшего шейха Чона Хосоки и омеги дома Ким, и о том, что сваты прибудут в дом Ким Алима нынче же вечером. Дворец сиял счастливыми улыбками и радостным смехом, тёплыми объятиями и слезами счастья. Едва шейх объявил о роспуске гарема, как лицо его, так и лица всех присутствующих, вытягиваются в полном изумлении, видя стоящего перед ними на коленях широкоплечего Джибейда, что смиренно, и с волнением в сердце, просил руки прекраснейшего омеги, без которого его жизнь больше невозможна. И радости присутствующих не было предела, когда шейх объявил о предстоящей скорой свадьбе. И нужно ли говорить, что творилось в сердце Джибейда, когда он смог впервые заключить в объятия своего возлюбленного, жавшегося к нему рыжей, гибкой кошкой. А может лучше рассказать, что творилось с сердцем сероглазого альфы, прощавшегося со своим Раем, целуя его руки, лицо, губы и не в силах оторвать его от себя, цепляющегося отчаянно тонкими пальцами и карими глазами.

Любовь живёт в этом дворце — Чимин это точно знает. Живёт в сердце каждого, кто был здесь, увозя с собой даже не частичку — необъятные чувства, такие же, как песчаный Эрг, как бескрайнее небо над ними, как вечность... в глазах любимого.

Мактуб.

Комментарий к Глава 14