Эпилог
Никогда еще на площади Гриммо мне не было так хорошо, как сейчас. Наконец я могу дышать полной грудью, устроившись на коленях самого опасного серийного убийцы, сидя на побитом молью ковре, и в затхлом воздухе комнаты на удивление много кислорода. Мое сердце бьется размеренно, спокойно, впервые я не чувствую давящую тяжесть в душе. Этот дом действительно стал моим домом.
Пальцы Сириуса перебирают мои волосы, он покрывает поцелуями мое лицо, зарывается носом в мои вихры, выдыхая. Я сижу, устроив голову на его плече, все еще вцепившись в мантию. Это — он, мой крестный, МОЙ Сириус, все в нем знакомо и любимо: его запах, его твердое тело, которое я сжимаю коленями, его реакция на нашу кодовую фразу. Это не розыгрыш Фреда с Джорджем, это не пожиратель, проникший в заполненный под завязку охранными дом, и, в конце концов, это не один из орденцев, под оборотным испытывающий новую тактику. Это — Сириус Блэк, мой Сириус. Тот самый Сириус, которого я полюбил (во всех смыслах) с момента нашей первой встречи в Визжащей хижине.
— Люблю тебя, — шепчу я, снова и снова убеждая его в том, что я — ЕГО Гарри.
— И я тебя, — он отвечает прямо в мои волосы, — разве тебе на уроки не надо? — спрашивает он, однако, не пытаясь меня ссадить.
— Ага, — неопределенно говорю не шевелясь.
— Ну и как ты сюда добрался? — Его пальцы глубже зарываются в мои волосы, как будто я могу прямо сейчас встать.
— Аппарировал.
— Аппарировал? — переспрашивает он с гордостью.
— Мне же надо было как-то сюда попасть. Что? Надо было лететь? — поддразниваю Сириуса. Он усмехается. Глубокий, бархатный звук резонирует в грудной клетке.
— Я так понимаю, ты только вернулся из прошлого? — в его голосе — напускное равнодушие.
— Я должен был придти сразу, как очнулся, — я закусываю губу, сдерживаясь.
— Почему ты в принципе очнулся? — Сириус заметно обеспокоен.
— Нельзя просто так взять и переместиться во времени, не теряя сознания, — у меня выходит как-то обреченно. Дыхание Сириуса ускоряется, я не понимаю почему.
— А, вот как. Наверное, переноситься так далеко — не очень-то просто, — отвечает он через какое-то время. Что с ним такое?
— Сириус... — Меня охватывает внезапный страх того, что ситуация становится неловкой. Что, если я ему больше не нужен? Что, если он просто не помнит? Так, не паникуй, дыши.
— Гарри, я... — начинает он, его рука замирает в моих волосах. Боже. Сейчас он скажет, чтобы я проваливал. Я поднимаю голову и заглядываю в его глаза, в которых проносятся вихри, и понимаю, что мой взгляд — отчаянный, несчастный. Если он собирается сказать, что не хочет быть со мной, пусть говорит это в глаза.
— Просто скажи, Сири, — как-то прохладно говорю я. Не плакать. Не реветь. Он опять смотрит на меня с недоумением, продолжает гладить по голове (успокаивает, наверное).
— Гарри, прошло двадцать лет. И годы меня не щадили. Азкабан, пещера и этот чертов дом — не лучшие места в мире. Я совсем не тот, кого ты полюбил. Ты молод, красив, а я... — глухо говорит он. Я действительно не понимаю, какого дьявола он все это высказывает. Он пытается смягчить удар? Что за ерунда!
— Ты что?.. Что бы ты сейчас ни собирался сказать, говори, я начинаю нервничать, не знаю, что и думать, и все такое, — обрываю я, начинаю сползать с его колен, но он удерживает меня, его пальцы — в моих волосах.
— Я хочу сказать, что ты мне ничего не должен. Ты любил меня, когда мне было семнадцать, а сейчас... Я не тот... Я — не лучший партнер, и я не могу просто так позволить тебе разрушить свою жизнь, — запинается Сириус.
— Стой. Теперь я точно не знаю, что и думать, — я яростно хватаю его за плечи, он вопросительно склоняет голову набок, это так трогательно, что я не могу не поцеловать его в лоб, — я любил тебя, потому что это — ты. Не потому, что ты был красив и в относительно здравом уме. Я знал, что в настоящем не могу быть с тобой, поэтому использовал любою возможность в прошлом. Я влюбился в тебя потому, что люблю сейчас. Понятно? — выпаливаю я. Он вскидывает брови, моргает. Улыбка расцветает на его лице, он кивает.
— Ты хочешь сказать, что любил своего осужденного, скрывающегося в доме крестного до того, как ты переместился на двадцать лет в прошлое? — уточняет он, глаза сияют.
— Ну да, — мои губы разъезжаются в ухмылке.
— Тогда почему ты не мог быть со мной? Ну, кроме очевидных причин, разумеется, — он усмехается с долей прежней самоуверенности.
— Ты был мертв, — отвечаю буднично. Осознав только что сказанное, я запоздало зажимаю рот руками, напуганный до смерти. *лять! Поттер, зашей свою пасть!
— Я был... что? Гарри, в каком я только дерьме не побывал за все эти годы, но чтобы — умереть... Так вот почему ты бился в истерике! Родной, я не умер... Сам видишь, — убедительно-успокаивающе говорит Сириус. Ну, если уж на то пошло...
— Сириус, до того, как я переместился, ты был мертв. Ты умер в Отделе тайн... упал за Завесу в Комнате смерти. Слава Мерлину, ты послушал меня и не пошел следом, — объясняю я и трусь носом о его шею. Пожалуй, мог бы сидеть так вечность.
— Упал за завесу... — повторяет он медленно.
— Да, упал, но сейчас все в порядке. Ты в порядке. Я так молился, чтобы этого не произошло. Вот почему я примчался сюда, как только очнулся, — мой нос не оставляет его шею.
— Это... не может не напрягать, да. Поэтому ты так на меня таращился, когда думал, что я не вижу? Не то что я был против, — поспешно добавляет, подмигивает мне. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, киваю. *ля, я же старался не палиться. Боже, Поттер, во имя Мерлина, перестань краснеть, как девственница!
— Я тебе должен кое-что сказать, но не знаю как, — говорит он через какое-то время.
— Говори как есть, — я улыбаюсь ему.
— Ну... Дело в том, что я не послушал тебя. Я все-таки отправился следом в Министерство. Я знал, что ты предупреждал, но я не мог не идти, Гарри. Я любил тебя двадцать лет и знал, что однажды ты вернешься ко мне, поэтому я не мог позволить тебе умереть. Понимаешь? — с напором говорит он, крепко сжимая меня в руках. Я целую минуту тупо моргаю.
— Ты пошел? Но как? Почему ты жив? Ты упал, я видел своими глазами. Ты оставил мне этот чертов дом, могу поклясться, ты умер. Я не... — бормочу что-то невразумительное.
— Гарри, успокойся. Послушай, мне нужно было идти! Там, в Министерстве, был не какой-то незнакомый мне человек, а ты. Я пошел, потому что чертовски сильно любил тебя, мне нужно было оберегать тебя, пока МОЙ ты не вернулся бы из прошлого. То есть, и сейчас мне нужно тебя оберегать, всегда нужно. Я постоянно буду рядом, — Сириус убеждает меня со всей своей настойчивостью. Ох, какой же он страстный во всем. Кажется, я знаю, как помочь ему выплеснуть чувства...
— Не понимаю, как ты выжил. Что произошло? — Я все еще озадачен. Невозможно. Сириус не мог быть жив все это время! Не мог же Дамблдор так уверять меня в обратном! Или мог?
— Ну... мы с тобой сражались с Малфоем и еще какими-то пожирателями. Ты обезоружил Малфоя, я закрыл тебя от проклятья, посланного кем-то еще, поставил щит. Белла отступилась от Тонкс и отправила в меня парочку ошеломляющих. Ты разбирался с кем-то-там (не помню, как его звали), я держался левее и немного впереди, чтобы Белла, в случае чего, попала в меня, а не в тебя. Я не собирался позволить своей спятившей сестрице тебя задеть! Я рассмеялся ей в лицо, мы схватились с друг другом. Эта сука, наконец, достала меня, и я, вроде как, на тебя упал. Ты окружил нас отличным щитом, пока я приходил в себя, я встал, а ты бросился за Беллой в атриум, потом откуда-то вылез Волдеморт и...
— Да, да, я знаю, что было потом. Так ты говоришь, упал на меня? А не за проклятую Завесу? — я не даю ему закончить рассказ. Я знаю, что случилось после. Просто все это так странно. Меня охватывает сумасшедшая эйфория, от которой мысли в голове улетучиваются. Не думаю, что когда-нибудь чувствовал такую смесь счастья и любви. Кажется, сейчас взорвусь.
— Да, на тебя. Мы упали вбок. Никто вообще не упал за Завесу. Никаких потерь ни с одной, ни с другой стороны. Однако, парочку пожирателей — Малфоя и МакНейра — все-таки засунули в Азкабан. Ну, хоть что-то. У этих мерзавцев столько денег, что долго они не просидят. Даже не знаю, почему мне это в голову не приходило... — бормочет он. Я сижу в полнейшем ступоре, не двигаясь ни на дюйм. Я боюсь, что если шевельну хоть пальцем, видение рассеется, и я снова окажусь в пустой комнате, один. После минутного молчания Сириус склоняет голову набок и гладит мой затылок, шею.
— Гарри? Как ты, любимый? — спрашивает он, обеспокоенный тем, что я как каменный. Я улыбаюсь и припадаю к его ключице.
— Вообще-то, прекрасно.
— Хорошо, — вздыхает он.
— Можно я задам тебе странный вопрос? — в моей голове еще крутится одна навязчивая мысль.
— Конечно, сердце мое, — он зарывается носом в мои волосы, медленно выдыхает.
— Ничего, что я сын Джеймса? То есть, ты же знал, так? — я сверлю взглядом его шею.
— Знал. Луни мне все рассказал, когда я подумал, что ты отправляешься обратно — Дамблдор тебя первый раз к себе вызвал. Волновало ли меня это? В какой-то степени. Но: волновало, а не отталкивало. Я любил тебя, люблю и буду любить, несмотря ни на что, — мягко объясняет он, целуя меня в голову.
— А сейчас волнует? — сдавленно спрашиваю я. Пожалуйста, не говори "да". Только не "да".
— Нет, — тут же говорит он.
— Но... — начинаю я. Мерлин, какой же я дурак. Чего я спорю?
— Ты — не Джеймс, и, технически, мы уже прошли через первый неловкий момент. Поэтому я не вижу ни одной причины, чтобы волноваться по этому поводу сейчас, — Сириус хмурит брови и закусывает губу, я вопросительно смотрю на него, он опускает взгляд, — если ты, конечно, еще хочешь быть со мной, — заканчивает он.
Он хочет знать, хочу ли я быть с ним. Я бы рассмеялся, если бы сердце не разрывалось от нежности.
— Хочу, — уверенно говорю я. Он улыбается, сладко, с любовью, трется своим носом о мой.
— Вот и решили, — выдыхает он мне в лицо, мое сердце сжимается, пульс немедленно ускоряется. Это не семнадцатилетний Сириус, это — МОЙ Сириус, и разница между ними еще никогда не была столь выразительна, как сейчас, когда он собирается меня поцеловать. Я храбро смотрю ему в глаза, я уверен, что он заметил моё беспокойство.
Он снова трется носом, и это так знакомо, что я почти успокаиваюсь. Именно этого я хотел и ждал. Ночами лежал без сна, представляя, как это может случиться, сотни, тысячи вариантов. Я представлял, что Люпин не смог меня удержать, что я вытащил Сириуса в последний момент. Представлял, как он улыбается мне, говорит, что любит меня так же, как я его, медленно целует.
Смерть Сириуса — та смерть, которую я не смогу пережить. Сколько других погибло? Но я могу не думать об их смертях, заперев воспоминания в отдаленном уголке мозга. Но вот Сириус... любящий, отчаянный, потрепанный жизнью Сириус. Я просто-напросто окоченел внутри, когда он упал за Завесу, и, после двух бесконечно долгих лет одиночества, я, наконец, обнимаю его. Настоящего. Материального. Ох, я еще никогда так не нервничал.
Сириус жадно наблюдает за ураганом меняющихся эмоций на моем лице, терпеливо ждет подходящего момента, чтобы начать успокаивать. Я глубоко вдыхаю, позволяя всепоглощающей любви к нему заполнить сосущую пустоту внутри. Я знаю, что он понимает меня: он задушено выдыхает и резко сокращает расстояние между нами.
Наши губы соприкасаются, приоткрываются, нежно ласкают друг друга. Да. Господи. Я чувствую, как его щетина царапает кожу, как мягкие кудри падают мне на лицо, как его пальцы впиваются в меня. Я воспринимаю каждое ощущение по отдельности и в сочетании с остальными. Я теряюсь в поцелуе, чувствуя, как слегка дрожат его губы. Он опять издает тот же задушенный звук и обхватывает меня за талию, притягивая к себе. Мои веки опускаются, руки зарываются в его волосы. Сириус проводит языком по моей нижней губе, я с готовностью впускаю его внутрь, отчаянно желая почувствовать его на вкус, в груди разгорается пламя. Он нежно переплетает в танце наши языки, томление в груди становится невыносимым, с громким стоном я сильнее запутываю пальцы в его кудрях.
С МОИМ Сириусом целоваться не так, как с семнадцатилетним Сириусом. И дело не в простой разнице в возрасте или наличии щетины. Я все еще не могу полностью свыкнуться с тем, что тот, кого я безумно хотел два года, страстно целует меня, его руки гуляют у меня под рубашкой. Его глубокое рычание, сладкие стоны сводят меня с ума, и я внезапно чувствую, что мы недостаточно близки. Отчаянное желание слиться в одно целое, ощутить его кожей, становится невыносимым, под веками электрически искрит.
Я замечаю, что бессознательно трусь о Сириуса болезненной эрекцией, сражаясь с молнией на ширинке. Его руки сжимают мою задницу, пальцы с силой проводят по ложбинке между ягодицами, по центральному шву брюк. Меня пронзают импульсы невероятного наслаждения, и, несмотря на то, что я еще полностью одет, я завожусь до предела.
Он прекращает поцелуй и впивается губами в мою шею, отстраняется, увидев оставленный им в прошлом отчетливый засос, прикасается к нему пальцем.
— Теперь все знают, что ты — мой, — хрипло шепчет Сириус, мягко поглаживая свою метку.
— Да, — соглашаюсь я, пропускаю между пальцев его шелковые пряди.
— Боги, — выдыхает он, неожиданно переносит вес вперед, вставая на колени. Я застигнут врасплох, крепко сжимаю его бедрами, откидываю голову, обхватываю его за шею, подставляя горло поцелуям-укусам. Он выпрямляется, поддерживая меня, и шагает к кровати.
Сириус укладывает меня, ложится рядом, глубоко рычит, торопливо целуя. Его губы на моих, жадный язык, наши зубы сталкиваются, он вжимается в меня бедрами: все мысли исчезают. Его голод — очевидный, неутолимый — передается мне, я подаюсь ему навстречу. Сириус отстраняется, хватает горловину моей рубашки и рвет ее надвое, я всхлипываю. Мерлин, ТАКИМ я его еще не видел, Сириус всегда себя сдерживал, не торопился, а сейчас он потрясающе агрессивен, и я не могу не сходить с ума от желания.
— Сириус, — шипение, почти на парселтанге, вырывается у меня. Но он все прекрасно понимает, в ту же секунду начинает расстегивать мои штаны.
Он сдергивает с меня брюки, проводит языком по внутренней стороне бедра, вызывая у меня судороги наслаждения, поднимается вверх, крепко целует в губы и выпрямляется, хватает палочку, направляя ее на себя:
— Диффиндо.
Обнаженный, он проскальзывает между моих разведенных бедер одним плавным движением.
Его язык проникает в мой рот, исследует небо, проводит по зубам и нежно, любовно танцует с моим языком. Поцелуй длится вечность. По крайней мере, для меня.
Его смазанные пальцы кружат у моего входа.
— Гарри, ты мне нужен, — Сириус шепчет прямо в ухо. Я выгибаюсь, не переставая стонать.
— Пожалуйста, Сириус, — умоляю я, и мне все равно. Я корчусь в огне своего желания, не могу ни дышать, ни связно думать.
Он вводит в меня два пальца, безошибочно находит простату, я извиваюсь и всхлипываю.
— Гарри, я не могу дать тебе многого, но я... — отрывисто говорит он, нанося смазку на свой вздрагивающий член (мне кажется, или он стал больше?).
— Сири. Сейчас, — требую я, забрасывая руки ему на шею. Он мягко улыбается, устремляясь вперед.
— Люблю тебя, — тихо говорит он, проникая в меня гладко, восхитительно. Я захожусь в крике, обхватываю его талию ногами, рвано дышу в шею, он замирает внутри.
— Гарри... Боги, Гарри, — рычит он, нежно целуя меня.
Наконец Сириус начинает размеренно двигаться. Я впиваюсь в его губы требовательным поцелуем, хнычу и со стоном повторяю его имя. МОЙ Сириус сейчас одно целое со мной, и нет ничего прекраснее этого. Он ускоряет движения, толкается сильнее, меня начинает бить крупная дрожь, я с восторгом чувствую, что и он теряет последние крупицы самоконтроля. Меня подхватывает смерч чистого наслаждения.
— Я так по тебе скучал, — шепчу я, и Сириус стонет, вбивается в меня еще яростнее. Меня наконец накрывает оргазм, и я стремительно падаю (или взлетаю?), выкрикиваю его имя. Удовольствие не покидает меня, я слышу удовлетворенный стон Сириуса, и блаженное тепло разливается у меня внутри. Он обмякает, дрожа, я крепко обнимаю его. Сириус сладко целует меня, с шипением покидая мое тело, скатывается вбок, мы ложимся лицом друг к другу. Я тяну наверх сбившееся одеяло, укрываю нас, прижимаясь к Сириусу, целую его.
Он глубоко вздыхает, ближе притягивает меня, опять зарывается в мои волосы.
— Я люблю тебя так, как ты даже представить не можешь, — шепчет он, пропуская пряди между пальцами.
— И я тебя люблю, — отвечаю я.
— Здесь будешь спать? — преувеличенно равнодушно спрашивает он.
— Ага, только сам все Дамблдору объясняй, — я широко зеваю, устраиваясь удобнее в сириусовых объятиях.
— Ладно, — усмехается он, засыпает.
Я хочу здесь не только спать, я хочу здесь жить. Всегда. Я, пожалуй, так и скажу Сириусу. Но сначала, все-таки, высплюсь.