«Конец»
2050 год.
Мы с Егором шли по знакомым дорожкам Лужников медленно, почти нарочно растягивая шаг. Здесь ничего не изменилось — и изменилось всё сразу. Тот же масштаб, тот же гул толпы, та же вибрация в воздухе, от которой у меня когда-то дрожали колени. Только теперь мы были не за кулисами. Мы были в зале. 86 000 человек.
Я села и глубоко выдохнула. Сердце билось так, будто это я сейчас должна выйти на сцену. Повернулась к Егору — он сидел, сцепив руки, смотрел на сцену и почти не моргал. В его взгляде было всё сразу: гордость, волнение, воспоминания, благодарность.
— Представляешь... — тихо сказала я. — Он ведь ещё вчера был маленьким.
Егор усмехнулся, не отрывая взгляда от сцены:
— А я всё ещё помню, как стоял тут сам. Двадцать пять лет назад...
Он сглотнул. Тогда он был молодым, дерзким, упрямым. А сегодня на эту же сцену выходил наш сын.
Экран загорелся. Толпа взревела. Имя «Максим Булаткин» вспыхнуло на огромных экранах, и стадион буквально взорвался. Я машинально схватила Егора за руку. Он сжал мою в ответ.
— Самый молодой артист, собравший Лужники, — прошептала я.
— Наш, — ответил он. Свет погас. Первые ноты. Крик толпы — оглушительный, живой. И вот он вышел. Высокий, уверенный, спокойный. Не копия Егора — продолжение. Со своим голосом, своей подачей, своей энергетикой. Но в том, как он взял микрофон, как посмотрел в зал, я вдруг увидела тот самый взгляд — взгляд человека, который знает, зачем он здесь.
— Он готов, — сказал Егор тихо. — Лучше, чем я тогда.
Я посмотрела на мужа. На мужчину, который когда-то покорил этот стадион. И сейчас сидел рядом — не как артист, а как отец. И в этот момент я поняла: его карьера не исчезла. Она просто переродилась. На сцене. В нашем сыне.