подходящие

flatsound - i exist i exist i exist

— Стив.

Из неустойчивой дремоты Роджерса вырывает тихий голос. Баки приподнялся на локте, насколько позволили оковы, стискивающие руки и ноги, и, прищуриваясь сонными еще глазами, рассеянно смотрит на Стива. И даже в темноте понятно — с отчаянной просьбой.

— Да, Баки. Тебе что-то нужно?

Стив тоже еще сонный и, успокоенный присутствием Баки, его спокойным дыханием и почти стопроцентной безопасностью, гарантируемой главной базой Щ.И.Т.а, не сразу стряхивает дремоту. Инстинкты солдата отступают перед беззащитностью Барнса, обездвиженного, лишенного на время руки. Измученного и уставшего.

— Забери меня отсюда.

Стив вздрагивает.

Конечно, они оба знали, на что идут. Конечно, оба догадывались, что просто не будет, что придется вытерпеть столько всякого дерьма, но одновременно понимали — то, что они пережили когда-то, гораздо, гораздо хуже нескольких недель в Щ.И.Т.е. «Джеймс Барнс останется под присмотром Щ.И.Т.а на время полной реабилитации». Конечно, никто не купился на это. Им всего-то нужно провести очередную серию экспериментов. Баки хуже от этого, у Баки это вызывает в памяти то, что он никак не хочет вспоминать. Баки привязывают — и он вспоминает обнуления в лабораториях Гидры. Баки делают наркоз, чтобы в очередной раз снять или надеть руку — и он вспоминает свое первое пробуждение, первое убийство от лица Зимнего Солдата. С ним беседуют психологи и терапевты — и он вспоминает Золу с его бравыми речами и лозунгами.

Стив почти все время рядом. Он пропускает все, что только может пропустить, а то, что не может, пропускает, притворяясь больным или выключая телефон. Стив почти все время рядом, почти все время держит за руку, почти все время улыбается и нежно, так щемяще нежно, что хочется заплакать, произносит «Баки». Он бы хотел вспоминать только то, что связано со Стивом. Его худое вытянутое лицо, его смех, его смущенный в раздражении взгляд, его объятия, его худую фигурку в костюме, висящем мешком, его обостренное чувство справедливости и уверенную неправильную стойку перед соперником в несколько раз больше и сильнее его самого.

Не хочет вспоминать драки. Не хочет вспоминать перестрелку под мостом, не хочет думать о том, что, попади он тогда на авианосце на метр выше — и Стив бы не сидел тут с ним безвылазно. Не хочет вспоминать его окровавленное лицо с распускающейся на скуле гематомой и гнусавый голос: «Ведь я с тобой до конца».

Стив не обманул.

— Бак, ты знаешь, что не могу.

Его голос — концентрированная вина. Баки невыносимо стыдно за свою просьбу.

— Извини. Забудь. Это… это так, просто. Не обращай внимания.

Стив кожей чувствует неловкость, стыд и отчаяние Баки. Тот лежит на жесткой кровати в неудобной позе, скованный по рукам и ногам. Вернее, по руке и ногам, вторая на время удалена. И чем это лучше Гидры? Что изменилось? Оба они понимают, что оковы — всего лишь унизительная формальность. Баки бы с легкостью разорвал их.

У Стива мучительно тянет где-то в груди. Так сильно, что он почти слышит скрежет и скрип собственной вины и пустоты бессмысленных обещаний. Стиву хочется горько смеяться и долго плакать. Это невозможно игнорировать, невозможно терпеть и бездействовать тоже невозможно.

Он беспомощно шарит глазами по темной комнате. Вот шкаф, заполненный едва ли на треть вещами Баки. Стив смутно припоминает, что обещал себе наведаться в торговый центр, когда выпадут свободные пару часов. Вот его собственная сумка с вещами, не разобранная до сих пор, хотя ночует он тут уже вторую неделю. Вот тумбочка возле металлической крепкой кровати, прикрученной к полу, на которой стоят две фотографии — на одной они с Баки еще в сороковые, на второй они втроем с Наташей. Это единственное их совместное фото этого века. Стив думает, что это обязательно нужно исправить.

Внезапно его взгляд падает на панорамное окно, протянувшееся на всю стену. Оно крепкое, даже Баки с его металлической рукой понадобилось бы больше пары десятков ударов, чтобы разбить его. А за окном ночной город, полупустые улицы и бесконечные крыши.

Крыши.

— Бак.

Баки резко вскидывает голову. Наверное, он задремал, пока Стив изучал и так знакомую до мельчайшей трещины комнату. Хотя какие к черту трещины на базе Щ.И.Т.а.

— Я тебя вытащу. Не на совсем, иначе снова станем преступниками в бегах, но на ночь точно.

В глазах загорается надежда, Стив слишком хорошо знает это выражение лица.

— Правда? — в голосе нет ни капли сомнения, скорее, Баки переспрашивает исключительно для того, чтобы удостовериться, что ему не показалось.

Вместо ответа Стив поднимается с матраса, пристроенного прямо на полу, потому что находился он здесь вообще-то нелегально. Надувной сероватый в почти голой комнате, обставленной по последнему слову дизайна, смотрится слишком неуместно.

Подойдя к кровати, Стив осматривает крепления, сковывающие Баки. Само собой разумеется, магнитного ключа у него нет.

Круглые оковы, поблескивающие в свете половинной луны, с мягким треском отходят от металлических креплений кровати. Стив очень надеется, что в комнату Баки не провели какой-нибудь сверхчувствительной аппаратуры и через секунду к ним не ворвутся охранники или кто-то, желающий и способный остановить ночной внеплановый побег.

— Придется так, — Стив неуверенно улыбается. — Вряд ли я смогу снять их, не повредив тебе что-нибудь.

В ответ он получает такую же несмелую и вымученную улыбку. Баки потягивается, встав, и широко зевает, прикрывая рот единственной рукой. И сразу становится каким-то маленьким, домашним и уютным. Беззащитным. Только Стив мог бы назвать Баки беззащитным. Слишком хорошо знал, в слишком разных ситуациях видел. Этот и в таком состоянии способен не одного работника Щ.И.Т.а уложить.

— Нам нужно спуститься. В трех этажах под нами офис, там должны открываться окна, — Стив напряженно восстанавливает в мозгу карту здания, в котором бывает слишком часто для бывшего государственного преступника. Баки хмыкает.

— Выглядишь так, как будто ведешь меня на задание. Как тогда.

В комнате повисает душная тишина. Слова камнями разбиваются о хрупкую стену, которое сознание воздвигло вокруг того, что оба предпочитали не вспминать. То, что на корню обрубило их жизни, заставив очнуться только в следующем столетии, сломленными и непонимающими.

— Стив…

— Все в порядке, Бак. Сейчас все в порядке.

Обнять Баки сейчас кажется единственным и самым правильным решением из всех принятых Стивом за всю жизнь. Притянуть его за талию левой рукой, а большим пальцем правой поглаживать затылок с отросшими за время пребывания в Щ.И.Т.е волосами, прижиматься своей гладковыбритой щекой к его шершавой, чувствовать его учащенный пульс каждым оголенным участком кожи, превратиться в проводник, проводник нежности и копившейся десятилетиями ржавой тоски — это все так чертовски правильно. Баки обнимает в ответ, и в этот момент все действительно встает на свои места. Все так и должно быть, должно было быть с самого начала.

Они встречают рассвет на крыше соседнего от Щ.И.Т.а здания. Оба укутаны в одеяло Стива и прижимаются друг к другу так тесно, как только могут. Стив обнимает Баки за плечи, притянув к себе, а Баки в полудреме чуть сжимает пальцы на его футболке, перекинув руку через стивову грудь. Наручник давит на ребра, но это такой пустяк в сравнении с тем, что человек в этом наручнике жив.

Оба знают, что утром из хватятся и обязательно найдут. Оба знают, что утром их ждет выговор от Фьюри и неодобрительные взгляды врачей Баки. Оба знают, что утром мягкая идиллия разрушится о стенки реальности, которые с каждым сантиметром плавит поднимающееся солнце. Оба знают, что утром... но позже утром. Гораздо позже.

А пока их ленивые объятия и сонные поцелуи — единственная правильная вещь на всем свете.