Глава 2
Три недели проходят относительно спокойно — Юру приводят в участок всего один раз. Отабек думает, что тот наконец-то взялся за ум — выпускной класс как-никак — но что-то подсказывает ему, что это лишь затишье перед бурей.
На мысль об этом наводит здоровенное изображение тигриной морды в одном из переулков, мимо которого Отабек ездит на работу. Он догадывается, кто автор, но, как говорится, не пойман — не вор. Хотя, возможно, Юра притих из-за осенней прохлады.
Дни сырые, серые, и листва почти догорела на клене под окном кабинета, а вечера — сонные, тяжёлые, однообразные. Отабек никому и ни за что не признается, что он скучает, совсем немного, по Юре.
В конце сентября он прислал в сообщении ссылку на видео про кота в полицейской фуражке; Отабек отправил в ответ улыбающийся смайлик.
— Ты какой-то скучный, — говорит Мила, выпуская в воздух сизую струйку дыма. Отабек затягивается, пожимает плечами, делает полшага к стене — с крыши летят крупные дождевые капли, так и норовя сбить уголек.
Ещё в июле, после очередного задержания Юры он не выдержал — пришёл к Бабичевой за советом. Мила — психолог. Пусть криминальный, умеющий выводить на чистую воду насильников и убийц, но психолог.
— Что с этим пацаном не так?
Мила накрутила тогда на палец короткую прядь рыжих волос — всегда так делает, когда задумывается.
— Бунт. Протест. Подростковые закидоны. Желание покрасоваться перед друзьями. Крик о помощи. Банальная глупость. Что угодно. Я не могу сказать так сразу.
Отабек попросил побеседовать с ним при следующем задержании — кто знает, какие тараканы живут в светловолосой голове. Такое поведение — отчасти мазохистическое — вызывает все же некоторые сомнения в его адекватности. Хотя, где-то в глубине души, Отабек ещё тогда понял, что Плисецкий делает все это от отчаяния, будто кричит, только не словами, а поступками.
Отабек слишком хорошо знает это чувство и желание сделать что угодно ради хоть какой-то иллюзии свободы. И знает, что можно слететь с тормозов. У Юры только дедушка-опекун, который не может никак повлиять на внука, и Отабек совершенно неожиданно чувствует на себе ответственность за этого сумасбродного паренька.
Возможно, именно поэтому и попросил Милу помочь.
В том, что Юре нужна помощь, он почти не сомневался.
Случай выдался меньше, чем через неделю — Юру поймали на очередной ночной прогулке, в самом конце комендантского часа. Отабек нарочно долго заполнял бумаги, выходил из кабинета, а потом привел Милу, едва успевшую зайти в участок.
— Я не знаю, как с тобой бороться. Говорить с тобой будет сегодня она, а не я.
Закрыл за собой дверь, вышел на заднее крыльцо здания, закурил. В душе грызлись лёгкие сомнения: не самый правильный шаг — заставлять человека раскрываться фактически насильно, но он действительно не знал тогда, что ему делать.
Мила вышла из кабинета минут через пятнадцать задумчивая и серьёзная. Кивнула на диванчик в коридоре в зоне отдыха — громкое название кулера, фикуса и кресел, стоящих возле окна.
— Я думала сначала, что он сирота, — Отабек поднял на неё глаза — он тоже так считал. — А у него оба родителя живы. Только он им нахер не сдался. Вообще, он совершенно нормальный, умный очень, кстати. Был бы среднячком — после девятого ушёл, а раз и остаться до одиннадцатого решил, и экзамены сдал отлично — совсем не дурак. Ему… как бы человеческим языком-то сказать… тепла не хватает.
Отабек одергивает ворот формы — на улице, несмотря на утро, уже градусов двадцать пять.
Но фразу про тепло он понимает отлично.
— То есть… если показать ему, что на него не всем плевать, он возможно перестанет все это вытворять?
Мила пожимает плечами.
— Кто его знает. Может быть.
Отабек благодарно кивает ей — Мила помогла понять ему кое-что важное: Юра ведет борьбу. В первую очередь сам с собой.
Возвращается в кабинет, где Плисецкий сидит на стуле, буравит стол взглядом. Отабек подписывает документы, указывает, где подписать.
— За опекуна тоже распишись сам. Сможешь?
Юра поднимает удивлённый взгляд.
— Дедушку не надо звать, чтобы он меня забрал?
Отабек смотрит на слишком взрослый взгляд семнадцатилетнего подростка.
Юра падает.
Фигурально, метафорически, конечно, но падает.
Отабек знает, что у этого падения есть всего два исхода и три пути выхода.
Первый — упасть и разбиться, второй — зацепиться за что-нибудь или отрастить себе крылья. Юра сам выдергивает себе перья, безвольно опуская руки, отдаваясь упругим потокам бьющего воздуха. Полет может и нравиться в какой-то степени. Но закончится он плохо. И все рано или поздно это понимают. Да и понимали с самого начала, делая первый шаг с обрыва.
Есть третий вариант, проверенный, надёжный, но требующий отдачи — принять руку помощи. Отабек в то июльское утро протянул её.
И Юра, недоверчиво глядя, протянул дрожащую руку в ответ, цепляясь, замедляя хоть чуть-чуть свой разрушительный полет.
— Никогда, слышишь, никогда больше не подпускай ко мне эту сумасшедшую бабу, ладно? — пробурчал немного смущенно Юра, а потом широко улыбнулся на утвердительный уверенный кивок.
Отабек знал теперь, что ему делать.
***
Отабек устало кладет ключи на тумбочку, не снимая ботинок и куртку, падает на неразложенный диван лицом вниз. Лежит долго, задремывает кажется даже, выпадает из реальности. Поднимается, когда стрелки часов переползают отметку полуночи. Лениво размышляет о том, что надо хоть поесть и разложить диван. Идет в душ, потом ставит чайник, переодевшись, наконец в домашнее. Пьёт чай, мажет масло на хлеб — сил нет даже разогревать что-то из замороженных готовых продуктов. В тишине резко раздается звонок.
Тревожное чувство, грызущее изнутри уже несколько дней подряд, передавливает грудную клетку, мешая дышать.
Плисецкий.
— Бек, я похоже нарвался.
Отабек опускает недоеденный бутерброд на стол.
Голос Юры испуганный, сдавленный, а дыхание громко отдаётся в динамике — прерывистое, дрожащее, как если бы он куда-то бежал.
— Где ты?
Отабек вскакивает со стула, мечется по квартире, пытаясь натянуть куртку и ботинки одновременно, потом выдыхает. Надо собраться. Паника — самая опасная вещь. Вытаскивает из ящика кобуру с пистолетом.
— Склады заброшенные знаешь? Я в третьем, который к заводу ближе всего.
Отабек закрывает дверь трясущимися от волнения руками — ключ не попадает в замок с первого раза.
— Я буду минут через семь. Продержишься?
Юра молчит пару секунд, сопя в телефон — то ли перепрятывается, то ли выглядывает из укрытия. Хотя, где можно спрятаться на старых заброшенных складах?
— Да, куда денусь? — молчит пару секунд, но Отабек слышит, как он сглатывает тяжело, даже сквозь шум своих быстрых шагов по лестнице. — Или нет. Идут вроде.
— Я уже скоро буду, — говорит Отабек, заводя мотоцикл.
Расслабленность и усталость, всего четверть часа назад делавшие все движения как бы замедленными, теперь отступают совершенно на холодном воздухе. Мысли проясняются.
— Держись, — скидывает вызов, закидывает телефон в карман куртки, срывается с места, защелкнув шлем — какое же счастье, что застежка не подвела.
Едет настолько быстро, насколько это возможно, выжимая из мотоцикла максимум скорости. Пролетает перекресток на последних секундах жёлтого светофора. В голове почти пусто — только кровь в висках стучит. Он должен успеть, должен предотвратить катастрофу личного масштаба.
Тормозит резко, срывает шлем с головы, кидает его прямо на сидение, выдергивает ключи.
Пролезает через отходящий металлический лист забора, исписанного матами, забегает на склад — амбарный замок давным-давно сорван. Вытаскивает пистолет, потом кричит громко, четко:
— Полиция! Незаконное проникновение на частную собственность! Всем оставаться на своих местах! — а сам поднимается по пыльной бетонной лестнице. Под ногой хрустит шприц.
Слышен топот двух пар ног, громкое «Менты, валим!», и Отабек убирает пистолет в кобуру. Он и не собирался пускать его в ход — потом могли бы быть проблемы, он ведь не при исполнении.
В зале сквозь пыльные, мутные, частично выбитые стекла не проходит почти никакого света.
Но Юру он видит. Светлая куртка почти светится в синеватой темноте.
Юра лежит в самом углу, держится за бок, и Отабек в несколько больших шагов быстро пересекает разделяющее их расстояние. Опускается осторожно на колени, трогает за плечо. Плисецкий криво улыбается разбитыми губами.
— Ты и правда пришёл.
— Сильно тебя?
Юра пытается привалиться к стене, да только тихо мычит от боли. Отабек помогает ему присесть, облокотиться спиной.
— Попинали немного только, да в рожу пару раз двинули. Ты очень быстро приехал, метеор прямо, — Юра хмыкает, тут же хватается обеими руками за левую часть груди на десяток сантиметров ниже сердца, откидывает голову назад, а на глазах от боли навертываются слезы.
«Что-то с ребрами», — тут же понимает Отабек. Все-таки курсы медицины он посещал не зря.
— Можно я? — кивает на Юрину грудную клетку, и тот отрывает руки, опуская их на грязный пол.
Отабек осторожно расстегивает куртку — всю грязную, с тёмными отпечатками ног прямо на животе — а пальцы подрагивают от злости на тех, кто это сделал. Задирает футболку, хмурится от вида кровавых синяков — сиренево-алых, почти черных в темноте, — кладет руку на ребра, слегка надавливая — Юра тут же шипит, охает, перехватывает за запястье, не позволяя давить сильнее.
— Юр, в больницу надо.
Плисецкий дышит с лёгким присвистом сквозь сжатые зубы, по-прежнему вцепившись короткими ногтями в отабеково запястье.
— Оклемаюсь. Сейчас посижу и пройдёт само.
Алтын только качает головой: повезло, если в ребрах только трещина, а не перелом.
— Давай на улицу выйдем, а там посмотрим.
Юра кивает, обвивает руками наклонившегося Отабека за шею, закусывает разбитую губу, шумно через нос выдыхает.
Пока они спускаются по лестнице, Алтын судорожно пытается вспомнить, есть ли в багажнике его мотоцикла влажные салфетки.
К моменту, когда они выходят со склада становится совершенно ясно: без скорой не обойтись.
Пока вызванная машина едет, он стирает кровь с лица Плисецкого.
— Что произошло вообще?
Юра смотрит на свою руку, лежащую на ладони Алтына, пока тот водит салфеткой по сбитым костяшкам — ещё и обороняться пытался.
— Я пришёл место для граффити подыскать, а эти идиоты подумали, что я на их точке наркоту толкать собрался. И спрашивать не стали, тут же в машину запихнули, сюда привезли, а я смыться смог. Ненадолго, время выиграть только, — Юра молчит пару секунд, глядя на красно-синие блики на стене соседнего дома — скорая подъезжает уже. — Спасибо. Я не знаю, как бы меня отделали, если бы не ты.
Отабек улыбается краешком губ.
— Хорошо, что мы телефонами обменялись на крайний случай.
Юра кивает, смотрит на асфальт.
— Спасибо. Правда спасибо. Я думал, что сдохну там.
Отабек качает головой.
— Я бы не допустил.
***
В больнице на Отабека накатывает запоздалый страх: а что если бы он не успел, не смог бы ничем помочь, что если бы Юра и вовсе не позвонил?
Его трясет, пока Юра находится в кабинете рентгена, трясет и когда приезжает его дедушка с документами в зелёной папке. Николай пожимает ему руку, благодарит за относительно целого внука, и только тогда Алтына немного отпускает.
Все обошлось. У Юры легкая трещина в девятом ребре и множество гематом, но в целом он в норме.
Отабек провожает Плисецких до выхода, дожидается такси, закуривает, когда они уезжают. Напряжение спадает, уступая место тупой измотанности.
Снится ему что-то мутное, тревожное немного, а под самое утро внезапно сон становится радостно-спокойный: Юра сидит на какой-то верхотуре, болтает беспечно ногами и заливисто смеётся, как никогда не смеялся на памяти Отабека. Ему хочется продлить этот сон ещё ненадолго, зафиксировать в памяти каждую секунду, но потом звонит будильник, и воспоминания стираются моментально, оставляя после себя только корично-миндальный привкус.