Слово Пацана: Бездна [16+]

Лена медленно села на скамейку, опуская глаза на свои руки, которые нервно сжимали подол бежевой шубы, что была ей так к лицу. Нельзя было сказать, что девушка выглядела богато, но таковой являлась из-за своих связей со взрослыми мужчинами. Сама она росла в бедной семье с родителями алкоголиками, которых уже очень давно не видела в трезвом состоянии. Лена поджала губы, не решаясь поднять взгляд на Кащея, которого нагло обманула и подвергла опасности. Если бы кто-то узнал, что он встречается и спит с несовершеннолетней, у него были бы огромные проблемы.

Паша прошелся около нее, а потом, с тяжелым вздохом, сел рядом, но на приличное расстояние, которое между ними появилось, когда мужчина узнал о истинном возрасте девушки. Его это очень сильно оттолкнуло, но чувства к Лене не угасали. Он понимал, что все это аморально, но не мог приказать себе забыть, как ему было с ней хорошо, разлюбить ту, которую на протяжении года видел каждый день, касался ее тела и слушал этот мягкий голос. Она ни разу не покидала его мысли, с первой встречи и до сегодняшних дней. Все это было так тяжело, просто невероятно трудно.

— О чем ты хочешь поговорить со мной? - спросила вдруг Лена, начиная разговор первая. Девушка чувствовала эту неловкую тишину, что нависла между ними как зонт. Снег медленными и большими хлопьями падал на дорогу. Все вокруг словно стихло, пытаясь не нарушить этот момент признания, где Лена вдруг понимает, как сильно ей не хватает этого мужчины. Все те, кого она видела до него и после — не сравнятся с ним. Наверное, это связано с тем, что никто ещё до Кащея не любил ее душу. Никому девушка не могла рассказать о своих чувствах, кроме него. Единственное, в чем она ему лгала — возраст, но и то, потому что знала, что если расскажет, все закончится.

— Шубку новый хахаль подарил? - хмыкнул Паша, кивая на ее одежду. Не то, чтобы стало неприятно, но больно явно было. Не потому что она была с другим, а потому что он не мог быть с ней. Можно было пойти против закона, спрятаться, пока ей не исполнится восемнадцать. Да, Кащей бы очень этого хотел, но не мог изменить самому себе и своим моральным принципам. Он нарушил множество законов; он грабил и вредил людям как мог, но это.. это перебор, - а ему ты сказала, что малолетка? Или тоже смолчала?

— Ты пришел, чтобы поговорить об этом? - тут же вспыхнула Лена. Руки сжались в кулаки. Ей самой было мерзко от себя, но она крутилась по жизни как могла. Пока Женя убивается на работах, в попытке бороться за свою жизнь, Ленка буквально торговала своим телом и вниманием, одаривая этим взрослых извращенцев, которые понятия не имели, что связали свою жизнь с ребенком. С ним же, с Кащеем, все было совсем иначе. С ним была самая настоящая любовь, которую она, к сожалению, нигде больше не найдет. Никто не сможет ей хотя бы на крупицу заменить Пашу Костина. Ленка злилась. На себя, на него, на Васильева, у которого язык как помело. Она сердилась на всех, пожирая себя изнутри этими сложными чувствами.

— Ты слишком рано повзрослела, Лен, - прошептал Кащей, начиная вести к тому, что хотел сказать. На самом деле, мужчина просто не понимал, что он здесь делает. Можно было просто отпустить эту девчонку, найти зрелую женщину и никогда больше даже в памяти не возвращаться в это мгновение счастья, которое он испытывал рядом с ней. С другой же стороны, Кащей будто понимал, что все было слишком сладко, чтобы быть правдой. Все это казалось настолько фальшивым, что окутало мужчину с ног до головы, а поворота назад уже просто нет, ведь он действительно влюблен. Ну и чушь. Влюбиться в ребенка. Звучит как путевка в Ад.

Молчание снова повисло в воздухе. Кащей будто совсем забыл, зачем сюда пришел, когда вдруг провел взглядом по сжатой фигуре девушки, которая сжимала пальцами свою шубу, будто пытаясь отчего-то сдержаться. Слова зависли на устах Паши, когда он вдруг потянул руку. Неосознанно, словно по привычке, он ласково накрыл ее руку своей большой, пытаясь унять тот жар в ее сердце. Но Лена вдруг отпрянула, как будто обожглась. Она спрятала руки за спину, поникнув сильнее. Сердце девочки разрывалось изнутри. Она хотела провалиться сквозь землю.

— Я лишь хочу, чтобы ты побыла ребенком. Давай, когда тебе исполнится восемнадцать лет, мы встретимся снова и поговорим? - продолжал Кащей. Это была безумная идея, но она единственная была верной, по крайней мере, на данный период времени, - я не хочу тебя терять, правда, но сейчас.. это всё будет слишком опасно и неправильно, - добавил он, замечая, как на лице девушки дрогнула нервная и неспокойная улыбка. Глаза ее сверкнули чем-то неприятным, а тело отдалилось сильнее. Она встала со скамейки, медленно оборачиваясь к Кащею.

— С чего ты вообще взял, что я буду тебя ждать и тратить лучшие свои годы на это? - спросила Лена, прищуриваясь. Она положила руки в карманы своей шубы и поежилась, - за эти полтора года моя жизнь может круто поменяться. У меня может появиться шанс навсегда покинуть эту дыру, шанс на счастливое будущее. Ты думаешь, что я все это пропущу, лишь бы дождаться, пока Паша Костин, «очередная интрижка», созреет для того, чтобы быть со мной? - она отступила дальше и тихо посмеялась. Это все от нервов. На самом деле она говорила вовсе не то, что чувствовала на самом деле, но когда Кащей ранил ее своими словами, ей захотелось ранить его сильнее.

— Лен, я ведь не глупый. Понимаю, зачем ты растрачиваешь себя на взрослых мужчин, - выдал Паша, поднимаясь на ноги и также укладывая руки в карманы своего плаща. Он внимательно смотрел в глаза девушки, видя, что она ему лжет. Мужчина уже давно начал понимать ее: когда ей плохо или больно, радостно или приятно. Он знал ее слишком хорошо, чтобы сейчас повестись на эти слова и обидеться на нее. Сейчас Кащей понимал, что она лишь пытается защититься. Поведение настоящего ребенка, решившего стать взрослым слишком рано. Паша знал, что ей просто нужны деньги, она вертелась по жизни как могла, и, по правде говоря, у нее это отлично получалось.

— Раз понимаешь, почему вдруг решил, что ты особенный? - брови девушки нахмурились, словно она сама знала, почему он сделал такой вывод, только признавать не хотела, - с чего вдруг взял, что я буду ждать тебя столько времени? Думаешь, оно мне нужно? - шаг вперед. Не то, чтобы угрожающий, но уверенный. Кащей видел, как Лена изо всех сил пытается показать, что ей совершенно плевать, но глаза не врут. В глазах всегда отражается правда, и мужчина видел, как трудно ей дается каждое сказанное слово.

— Потому что с меня ты денег не брала, - тихие слова Кащея, ставшие для Лены оглушительно-громкими. Мужчина произнес те мысли, что витали в ее голове, но никак не доходили до языка, словно там какой-то барьер, мешающий ей сказать то, что на душе на самом деле. Девушка замолчала и даже отшатнулась. Правда, заставшая ее врасплох, стоит ли продолжать лгать? Куда труднее признать правоту Паши, пасть ему в ноги и кричать о той любви, которая горела в ее сердце пламенем, - а это многое значит, Белка, очень многое, - закончил Кащей ещё тише. Это прозвище он дал ей за ее родной цвет волос — рыжий на грани с русым, но, почему-то, Лена постоянно пыталась его скрыть, крася волосы в белый. Он ей был, конечно, к лицу, но все равно что-то не то.

— Это ничего не значит, совершенно ничего не значит, - залепетала девушка, отходя от мужчины и запуская пальцы в волосы. Ее голова вдруг будто взорвалась изнутри от этого признания. В груди поселилась паника — вот она ее слабость. Когда-то давно этот ребенок дал клятву «никогда и никого не любить», а сейчас все постулаты, все обещания самой себе, все принятые внутренние законы разрушались в ней. Дыхание участилось, голова закружилась, а в животе скрутило. Непонятно почему, но стало вдруг так плохо, будто она несколько дней не ела. Адреналин ощущался слишком остро, наверное потому, что от этого выбора зависело ее будущее: встретить его в любви с Кащеем или с холодным сердцем к человеку, которого она никогда не полюбит.

Паша вспоминал свои слова, сказанные ей при расставании. Те грубости, которые он никак не мог остановить, ведь по-настоящему испугался за самого себя. Испугался, что если бы кто-то узнал о его связи с несовершеннолетней, он бы точно оказался в тюрьме за растление малолетних. Мужчина даже не задумался, насколько плохо тогда было самой девушке, когда он говорил все те гадости о ее эгоизме. Сейчас, сидя вот так вот перед ней, он уже не ощущал той злости, с которой столкнулся в тот день. Кащей словно отрезвел. Но он был здесь и просто не мог не попытаться вернуть все, пусть и через полтора года.

Не оборачиваясь к нему, не смотря больше в его глаза, Ленка рванула к подъезду по-новой. В этот раз ей удалось войти и захлопнуть за собой деревянную дверь. Но это единственное расстояние, на которое дрожащие ноги ее пронесли. Оказавшись за дверью, она тут же рухнула на бетонный пол, глотая слезы. Ей уже было наплевать, если ее кто-то услышит. Девушка просто сидела на полу, держалась на шубу на груди, иногда постукивая, чтобы из нее вырвался застрявший крик. Но вместе крика выходили лишь короткие болезненные стоны. Сердце так сильно болело, что она даже не могла сидеть спокойно, ломая длинные ногти о пол, в попытках его сжимать, чтобы куда-то деть душевную боль.

Прерывистые вдохи наполнили помещение, отдаваясь эхом по стенам и добираясь до жилых квартир. В этот момент выходила тетя Света. Она держала в руке мусорный пакет. Женщина жила на первом этаже, так что первое, что она увидела, это сидящую на полу Ленку, пытающуюся подавить истерику. Светлана тут же бросила пакет с мусором, который рассыпался по лестнице, но ее это уже несильно волновало.

— Ленка! - на вдохе произнесла женщина, бросая к ребенку со всех ног. Девушка сразу потянулась к ней, захлебываясь в своих чувствах и задыхаясь от сбитого дыхания, которое никак не могло нормализоваться, - боже мой, что случилось? Где болит? Ты ранена? - спрашивала Светлана, сидя рядом с ребенком на полу и оглядывая его с головы до ног в поисках причины слез. Но девушка мотала головой и рыдала в плечо женщины уже навзрыд, совершенно не стесняясь.

— Теть Свет, - протянула Лена, размывая тушь о синий халат женщины, - почему любить так больно? - спрашивала девочка, а сердце взрослой женщины сжималось до треска в ушах. У нее никогда не было своих детей, ей было просто не суждено, но Ленка была для нее как дочь. В прошлом она частенько проводила время у нее дома, прячась от пьяных родителей. Светлана помнила, как впервые узнала о проблемах в семье девочки. Тогда, вечером, она услышала из их квартиры звук бьющегося стекла и детский крик. Не оставшись равнодушной, она забежала в квартиру. Пятилетняя Ленка сидела на полу посреди коридора, вся в синяках и отеках. Исхудавшая от голода, она рыдала и вытирала глаза своими изрезанными кулачками. Наверное, эту картину Света запомнит надолго. С пяти до тринадцати лет женщина подкармливала эту девушку, пока та не начала пропадать. Ленка все реже заходила в одинокую квартиру Светланы, а та ждала ее каждый день, всегда готовила на одну порцию больше и оставляла дверь ночами открытой.

***

Женя сидела в участковой машине, разглядывая здания, которые пролетали мимо. Губы были поджаты, лицо напряжено и сосредоточено. Нужно было что-то придумать. Нужно было как-то избежать переезда в приют, но в голову совершенно ничего не приходило. Она отчетливо ощущала, что находится в тупике, из которого нет выхода. Всю жизнь она ходила по этому мрачному лабиринту и каждый раз видела только стены, через которые нельзя перелезть. Каждый поворот заканчивался тем, что она не видела выхода. Единственный вариант — попросить опеку у Аглаи Федоровны — и тот стал провальным.

Когда они подъехали к отделению, девушка медленно вышла из машины. В глаза сразу попался Вахит, что стоял на крыльце и нервно курил. Как только подъехала машина, он откинул бычок в сторону и быстрым шагом сократил расстояние до сестры. Он замер в нескольких шагах от нее, оглядывая с ног до головы, словно убеждаясь, что она в порядке. Девушка была до чертиков напугана, это парень увидел в ее глазах. Встав перед братом, Женька ещё немного потопталась на месте, а потом сорвалась с места и вжалась в него, обвивая его шею руками. Вахит тут притянул ее к себе, утыкаясь в шею и зажмурив глаза.

Вахита караулили около дома. Как только он подошел к подъезду, его тут же остановили и посадили в машину. Вокруг них сейчас было много людей, что ходили туда-сюда, хлопая дверьми машин и зданий. Но им было абсолютно наплевать на то, что происходит вокруг. Они пытались найти поддержку друг в друге в этот трудный, для обоих, момент. Василий покорно стоял около входа в отделение, посматривая на часы. Не хотелось их торопить, потому что мужчина понимала, что они одни остались друг у друга. А сейчас они, наверняка, ощущали, что стоят вдвоем против целого мира. И пусть этот мир не желает им зла, это все равно было страшно.

— Ребят, - наконец, тихо, он их прервал, - пойдём поговорим о том, что нам делать дальше, - мягко произнес он, пытаясь не напугать ребят. Он не пытался им угрожать и снисходительно сказал «нам», чтобы дать понять, что они за одно, что он им вовсе не враг. Мужчина знал, что они не будут ему доверять ни в коем случае, что они очень не хотят оказаться в приюте, так что обязан был найти общий язык с этими одичалыми детьми, не знавшими, что такое родительское тепло.

Вахит отпустил сестру и повернулся к Василию, понимая, что прямо сейчас не может ему противиться, не на его территории точно. Это опасно не только для самого Вахита, но и для Женьки, которой он не хотел навредить своими необдуманными действиями. Так что, потрепав Женю по волосам, он пошел первым, чувствуя спиной, как она идет за ним. На самом деле, у них такое было впервые, когда именно Женя пряталась за его спиной, найдя в нем защиту. Это было так трепетно, что Вахит даже выпрямился, гордо подняв голову.

Они вошли в здание и поднялись по бетонной лестнице к коридору, который вел в нужное отделение. Вахит все время держал сестру за запястье, не давая отступить от себя ни на шаг, но, по правде говоря, Женька и сама бы от него не отошла. Мимо них проходили люди, здороваясь с Василием и краем глаза поглядывая на детей, которых он вел. Наверняка, все тут уже знали их историю и во всю обсуждали. Стало неприятно. Словно они находятся на вражеской территории, где все пытаются им навредить. Войдя в указанный кабинет, дети сели на диван, который им предложил Василий. Мужчина же устроился в кресле.

— Ирин, принеси ребятам теплый шоколад. Он в моем шкафчике на «кухне», - махнул Василий, скорее всего, чтобы избавиться от нее. Их кабинет, который они назвали «кухней», потому что там были продукты, находился в другом конце коридора. Туда-сюда, плюс время на приготовление, у него будет время поговорить с детьми без лишних глаз. Как только девушка ушла, он перевел внимание на Вахита, что сидел рядом с сестрой, сжимая ее руку в своей крепкой ладони.

— Что с нами теперь будет? - спросил вдруг парень, внимательно смотря на мужчину, - мне до совершеннолетия осталось полгода, даже меньше. Разве я не смогу взять ответственность за Женьку? - сразу в лоб заявлял Вахит, не сводя с Василия свой пронизывающий взгляд. В его голове это всё выглядело до абсурда просто. Ему казалось, что это могло быть его законным правом, ведь он ее родной брат, единственный родственник, почти совершеннолетнего возраста. Женя закусила губу и покосилась на инспектора, прокручивая в голове слова Вахита. Где-то в его словах была логика, но девушка знала, что все далеко не так просто.

— К сожалению, нет. Есть ряд причин, по которым ты не можешь, даже по достижению совершеннолетнего возраста, взять опеку над Женей. К тоже же, сейчас тебе и самому нужна опека, и совершенно неважно, сколько там осталось до твоего восемнадцатилетия, - мужчина оглядел напряженные лица ребят, а потом тяжело вздохнул, - вам осталось потерпеть немного. Сам говоришь, тебе несколько месяцев осталось, а Жене, - он перевел взгляд на девушку, - чуть меньше двух лет. Это малый срок, - конечно, мужчине было не понять, что чувствовали ребята от одной только мысли, что им придется провести какое-то время в детском доме.

Женя медленно посмотрела на него, поджимая губы. Вроде бы, проблем никаких нет, просто провести какой-то год в приюте, только и всего, но сдаться сейчас — предать саму себя. Даже ничтожный год она не могла потерять в четырех стенах детского дома, откуда и шагу ступить нельзя без присмотра или разрешения. Ни о каких подработках и речи быть не могло. Нельзя было сказать, что та жизнь, что была сейчас у Жени, полностью ее устраивала, но даже год в приюте — это звучало как нечто жестокое. Возможно, дело принципа, но клеймо на всю жизнь обеспечено.

— Дайте нам, пожалуйста, пару дней, - мягко заговорила Женька. Скорее всего, это был небольшой промежуток времени на то, чтобы посидеть и подумать, взвесить все «за» и «против», прийти к какому-то решению внутри себя, - я хочу завтра утром сходить в школу и попрощаться с ребятами как следует, а не просто исчезнуть из их жизней так внезапно.., - начала объяснять девушка, дабы убедить мужчину пойти ей навстречу. Вахит нахмурился и повернулся к сестре, смотря на нее непонимающе, - к тому же, послезавтра у бабушки похороны, которые мы сами готовим. Позвольте по-человечески с ней попрощаться, - просила она, ощущая, как тело пробивает дрожью. Женька вдруг только сейчас осознала, что потеряла не просто опекуна, из-за чего может оказаться в приюте, а свою бабушку. Родного и близкого человека.

И пусть последний год за ней было тяжело ухаживать, пусть в голову девушки и приходили мысли все бросить, от усталости из-за каприз, непослушания и мерзости, но Женька не предавала ее, не давала ей сломиться, постоянно говорила, что они точно справятся. Обманула, получается. Утешала старушку пустыми словами и ложными обещаниями. Но, кажется, бабушка и сама в это не верила. Она словно понимала, что все равно умрет, а ее взгляд в последние дни перед смертью.. Да, это точно было сочувствие, это была мольба о прощении за то, что она была такой проблемной.

Женя должна была ещё тогда понять, что бабушка умирает, ведь часто слышала о том, что перед смертью от болезни люди вдруг приходят в себя. Им словно становится лучше, они начинают понимать больше, пытаются что-то сказать и заведомо знают, что им остались считанные часы. Девушка должна была это заметить, но ее голова была занята совершенно другими мыслями, далекими от реальности. В последний год Женька буквально использовала бабушку лишь для того, чтобы оставаться под ее опекой, так что внутри вдруг зажегся стыд, а щеки даже вспыхнули.

— Пожалуйста, всего пару дней. Вечером, после похорон, мы спокойно соберемся и приедем к вам, - добавила она, но уже тише. девушка знала, что ещё придётся как-то попрощаться с Вадимом, всего на два года, но она прекрасно знала, как мальчик воспримет этот удар. Единственная радость Вадима была лишь в том, что иногда к нему приходила сестра. Как объяснить ребенку, что у нее просто-напросто нет выбора? - мне очень нужны эти два дня, инспектор, - на последних словах ее голос дрогнул, а глаза предательски защипало. Она ломалась.

— Хорошо, - сдался Василий, отводя взгляд от лица Жени. Он услышал ее судорожный выдох, наполненный благодарностью, но вслух она ничего не сказала, - но вы возьмете мой номер телефона. И если вам понадобится помощь, если вдруг что-то случится за эти два дня, вы наберете меня. Я несу за вас ответственность и не хочу, чтобы вы пострадали, - он встал с кресла и взял листок бумаги, вбивая туда два номера телефона: один рабочий, а второй — домашний, - выпейте горячего шоколада, и я отвезу вас домой. Уже очень поздно.

В этот момент, как по приказу, уже вернулась Ирина с маленьким подносом. Она поставила на журнальный столик, перед ребятами, две кружки шоколада и сладкие печенья, мягко улыбаясь. Вахит сжал «визитку» Василия и положил в карман. Вряд ли он даже попытается набрать этот номер за два дня, но нужно было сделать вид, что все в порядке. После того, как они покинут это место, парень поговорит с сестрой, но сейчас он пододвинул к ней ее кружку, кивая, чтобы та выпила все без остатка. Парень вдруг понял, что он уже очень давно не пил что-то кроме безвкусного чая, что лежал к них дома в большом количестве, из-за ресторана.

***

На дрожащих ногах Лена переступила порог своей квартиры. Она прислушалась к голосам на кухне. Судя по всему, у родителей были гости, такие же алкоголики, как и они сами. Неприятное зрелище, на которое девушка и не планировала смотреть. Сбросив обувь, она прошмыгнула в комнату, не снимая даже свою шубу. Ленка была не так глупа, чтобы оставлять дорогие вещи в прихожей, ведь родители часто кого-то приглашают, а девушка совершенно не доверяла этим людям. Что уж говорить, если она родным родителям не доверяла с тех пор, как они продали ее первые дорогие сапожки, которые ей подарил Кащей после недели знакомства.

Оказавшись в своей комнате и ощутив безопасность, она шумно выдохнула и закрыла дверь на щеколду, чтобы никто и не вздумал к ней зайти. Прикрыв глаза, она прислушалась к своей внутренней панике, которая уже начинала стихать после разговора с тетей Светой. Несколько раз девушка даже задумывалась, что ее жизнь сложилась бы иначе, если бы именно эта женщина была ее матерью. Она была очень доброй и не заслуживающей того, чтобы оставаться в одиночестве. Возможно, нужно будет заходить к ней почаще..

Скинув шубу и забросив ее небрежно в шкаф, Ленка подошла к окну, не включая свет. Снег шел хлопьями все также, а силуэт в кожаном плаще все также стоял под окнами, переминаясь с ноги на ногу и выкуривая очередную сигарету. Кащей то садился на скамейку, то снова вставал и наматывал круги вокруг нее. Внутри него была та же самая дилемма, что и в девушке. Сейчас им нельзя быть вместе, но они оба этого очень сильно хотели. Паша даже предположить не мог, что когда-то окажется в такой жуткой ситуации. В абсолютно безумной ситуации. Не хотелось даже думать о том, что кто-то другой заставляет его любимую улыбаться, касается ее тела и вызывает в ней бурю эмоций.

Отмахнувшись от этих мыслей, Паша снова приземлился на скамейку, тяжело выдыхая табачный дым в морозный воздух. Вечерняя улица была тихой, но внутри него все так громко грохотало, что он даже морщился. Мужчина любил ее слишком сильно для человека, который привык жить без привязанностей, но эта жестокая правда, которую она так долго скрывала, разорвала их тонкую связь. Сигарета тлела в зубах, дым поднимался высоко в воздух и там рассеивался, как и будущее, которое он себе придумал не так давно, ещё до того, как узнал всю правду.

Старый друг вышел из-за угла и замер, наблюдая за знакомым профилем, который так давно не видел. Такой же бандит, такой же битый жизнью, но с другой улицы, из другого хаоса. Желтый стоял поодаль, поджимая губы. Немного подождав, он все-таки сделал несколько шагов вперед, чтобы Кащей его заметил, но он был слишком увлечен своими мыслями, так что не сразу осознал, что слышит тяжелые шаги по рыхлому снегу.

— Ты чего здесь делаешь? - спросил вдруг Вадим, по погонялу Желтый, подойдя ближе к мужчине. Это не приветствие, а предупреждение. На этой улице чужих не ждут, даже если в прошлом делили вместе один подвал. Кащей повернулся к нему и чуть улыбнулся. Это была натянутая и невеселая улыбка, которая не несла за собой совершенно ничего хорошего. Не потому что это была какая-то угроза, вовсе нет. Просто за душой такой смрад, что хотелось выбросить это отовсюду.

— Спокойно, друг. Я один, - бросил он небрежно, словно пытался защититься от последующих нападок. Паша прекрасно знал, что не должен здесь находиться, особенно в столь позднее время. Нельзя сказать, что когда-то у Вадима и Кащея были теплые отношения, но, все же, были куда лучше, чем сейчас, когда они по разные улицы.

— Я вижу, что один, но это не та сторона, где ты можешь так свободно расхаживать. Ты не из нашего квадрата, и я не собираюсь потом разбираться, почему кто-то уложил тебя под окнами панелей, - он нахмурился, протягивая руку. Не дружеский жест, так, лишь формальность, - вставай, дойдем до границы улицы. И считай, что я уже сделал больше, чем должен был, Кащей.

Паша не стал спорить, ведь знал, здесь даже воздух ему не принадлежит. С готовностью, он поднялся на ноги и принял руку Желтого, крепко ее пожимая. Он чуть нервно дернул уголком губ и отпустил ладонь бывшего товарища. Совершенно молча, Вадим кивнул в сторону дороги, а Кащей покорился, положив руки в карманы плаща. Грусть куда-то отступила, осталось только спокойствие. Он знал, что Желтый просто пугает, стараясь держаться той границы законов, в создании которой они оба принимали участие, но ничего Кащею не сделает. Мужчина на секунду замер и выставил пальцы, будто пытаясь поймать снег, который быстро начал сыпаться с неба.

***

Мокрый снег, который внезапно начался, бил по стеклам машины, пока Василий тихо жужжал моторами дворников. В салоне стояла тишина, лишь шелест плаща инспектора нарушал ее изредка. По разным углам пассажирского кресла сидели Женя и Вахит, иногда поглядывая друг на друга, и, словно, понимая без слов, что они точно не вернутся к нему после похорон бабушки. Что сейчас они лишь получили ещё немного времени, чтобы придумать, как жить дальше. В окно заднего вида на них смотрел Василий, поджимая губы. Он видел детей, но они казались слишком взрослыми для своего возраста.

— Скоро будем у дома, - проговорил мужчина и мягко улыбнулся. Он даже не пытался скрыть строгость, привычную для его профессии, но в этой строгости чувствовалась забота, хоть и сухая. Вахит сжимал руки на коленях, иногда посматривая на Женьку, что не отводила взгляд от окна, находясь где-то глубоко в своих мыслях. Ничего хорошего в будущем их не ждет. Вскоре их определят в детский дом, где они проведут остатки своего детства до официального совершеннолетия. Женька этого не допустит. Точно не допустит.

Дорога до дома прошла без разговоров. Когда машина остановилась в знакомом районе, Женя поспешно открыла дверь и вышла, ощущая, наконец, землю под ногами. Она дождалась, когда Вахит выйдет за ней, в затем достала из кармана ключ и направилась к двери подъезда, бросая короткое «до свидания», которое Василий вряд ли услышал. Войдя в подъезд, она тут же побежала к квартире, словно от кого-то убегала, но в данной ситуации — от самой себя. Ей было невероятно страшно от того, что ждет в будущем. Что, если она не справится? Если она позволит забрать себя и с старшего брата в детский дом? Нельзя.

— Слушай, может правда придем? - спросил вдруг Вахит, смотря в ее спину. Сестра вся сжалась после его слов, словно кольнул ее прямо по чувствительной коже, - ну, я про детский дом. Нам там отсидеть совсем немного, а потом будем свободны, как птицы в полете, - он говорил это, а спина сестры становилась все напряженнее, пока они поднимались к нужной двери. Шаги ее становились тяжелее и тяжелее с каждой секундой, пока она, наконец, не остановилась. Вахиту не нравилось то, что она не отвечает ему, - скажи хоть слово.

— Вали, - только и произнесла она холодным голосом, что пробирал до мурашек. Женька никогда так не разговаривала, ее голос никогда не имел таких темных тонов. Вахит схватил ее за руку до того, как она влетела в квартиру. Развернув к себе, он лишь хотел посмотреть в ее глаза, увидеть то, что в них спряталось. Парень почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Он привык к тому, что Женя единственный человек в мире, кто всегда был рядом, теплый, мягкий, понимающий. Она его опора, его тихий дом среди холодного мира. Пусть он и никогда этого не признавал открыто, но он всегда это чувствовал. И вдруг — грубый тон. Незнакомое, режущее. Как удар, которого парень не ожидал.

— Что ты сказала? — спрашивает он, и голос его звучит тихо, почти осторожно. Не потому что он боится услышать снова, а потому что все слишком неожиданно, слишком неправильно. Как если бы вдруг солнце стало холодным. Как будто мир повел себя не по правилам, и он пытается понять, что именно сломалось. Вахит смотрит на нее и не узнает.
Слово, то грубое и чужое, все еще звенит в памяти. Оно нелепое, несочетаемое с ее голосом. Зима даже не понял его смысла, но почувствовал — оно было отталкивающим. Нарочито резким. Не ее.

— Что слышал, - ответила Женька, отдернув руку, - хочешь в детдом? Так иди. Валяй, - огрызнулась она и оттолкнула его в грудь, отчего тот даже ударился в близстоящую стену, - беги к этому инспектору и говори, как тебе, сука, херово! - и в ее голосе не просто злость, там горечь, там усталость. Там что-то, о чем он не знает, и от этого еще страшнее. Вахит чувствует, как внутри все застывает. Будто земля под ногами стала скользкой и ненадежной. Парень не понимает. Не понимает, почему она так реагирует. Он же просто спросил. Просто хотел знать, есть ли у них шанс, не на улицу, не в никуда.

Женька смотрит на него, и в её взгляде нет той тишины, к которой он привык, нет привычной мягкости. Там обида, такая глухая и раненая, словно он ее предал, хотя он сам не понимает, как? И вдруг он чувствует себя чужим, лишним. Вахит не знает, что она держалась из последних сил, что она боролась, боялась, выбирала: всегда их двоих, а не себя. Он не знает и поэтому не понимает, откуда в ее голосе эта резкая боль. Брат не злится в ответ; а просто стоит, сбитый с толку и с комом в горле. Он не хотел ее ранить, он просто искал какое-то решение. Женя смотрит на него не прямо — а будто сквозь память, сквозь всё то, что копилось месяцами, годами.

— Ты говоришь про детдом так, — начинает она, тихо, но с той самой дрожью, которая бывает, когда человек держится из последних сил, - будто это выход. Будто мы туда придем и станет легче. Раз, два, готово! - девушка усмехается, но не со злостью, а горько, как-то даже нервно, - ты не знаешь, от чего я отказывалась. От всего, что могло быть только моим, - голос ее был все тише, а Вахит чувствует, как в животе сжимается что-то тяжелое. О чем Женька говорит? Что осталось за его спиной? - но каждый раз я говорила «нет». Потому что ты был рядом. Потому что иначе ты остался бы один, - и тут голос ломается, лишь на мгновение, но Зима слышит это. Недолгое молчание, а затем слова, сказанные вскользь, но они навсегда впечатаются в память, - иногда мне казалось, что ты камень. Самый дорогой, любимый, но такой тяжелый на плечах, - девушка касается пальцами ключицы, будто там все еще давит, а я на ее глазах появляются блестящие слезы, которые она так пыталась удержать, - и я несла.

Но Женя не говорит — что именно пришлось потерять. Не говорит о Аглае и ее предложении, о шансах, от которых она отказалась еще до этого дня. Она как будто специально оставляет часть истории в тени.
Достаточно, чтобы он понял: она тащила их двоих, тянула. И она устала. Но этого недостаточно, чтобы он знал сколько она отдала молча и почему теперь ее слова такие горькие. Женя делает шаг назад, будто закрывая дверцу в эту историю, а потом разворачивается и входит в квартиру, не говоря больше ни слова. Дверь тихо закрылась, а Вахит остался в холодном и пошарпанном подъезде, где пахло сыростью. Он просто не мог сдвинуться с места.