Назойлик

— Всего два дня назад тут было чисто, откуда набежали? — женщина пнула обломок кирпича, отгоняя назойлика.

Зверушка с возмущенным писком отскочила в сторону, оставляя в пыли следы маленьких лапок. Такие же виднелись здесь повсюду.

— Да не обращай на них внимания, Котлета. Они твари безобидные. Лучше следи, чтобы на залетных упы́рков не нарваться. Тумбочка говорила, что с северной стороны шаталось несколько штук, — мужчина высунул из пролома в стене палку с примотанным на конце осколком зеркальца, поводил ею туда-сюда, изучая обстановку, потом кивнул: — Можно.

Вдвоем с Котлетой, они подхватили канистры и, пригнувшись, припустили через открытое пространство.

— Ага. Ты Тумбочку больше слушай, — пропыхтела на бегу женщина. — Она сидит на кухне целыми днями и сплетни собирает. Откуда тут залетным взяться? Наши упырки свою территорию охраняют... вот зараза! Отвяжись уже! — она сделала вид, что замахивается, но назойлик, лишь чуть шарахнувшись, продолжил следовать за людьми. — Шмыга, ты, кстати, знаешь, почему сейчас так спокойно тут? Я вчера упырков накормила!

— Правда? — мужчина даже притормозил, недоверчиво моргая белесыми от пыли ресницами. — Каким образом? В жизни не поверю, что в тебе еще хоть капля жалости осталась.

— Ну я же не совсем чурбан бездушный, — почти обиделась Котлета. — Дело было так. Мы с Пряником пошли делать ревизию в том доме, где на днях стена рухнула. Ничего особо полезного или ценного не нашли, но мне случайно попалась под руку книжка сказок. «Стойкий оловянный солдатик». Я когда-то своей малой перед сном читала. Точно такое же издание, по картинкам узнала. Там солдатик прыгает в камин и в огне расплавляется. И балеринка красивая... И вот я села, прям там, где стояла, и давай листать страницы, и такое, знаешь, чувство, что в груди печет аж до боли.

— Игрушечного солдатика пожалела? — хохотнул Шмыга.

— Пфф! Ты по жизни дурак, или тебе мухосрушки личинки в мозгу отложили? — фыркнула женщина. — Чего бы это я над сказками горевала?

— А что тогда? Дочку жалко стало? — уже без смеха поинтересовался мужчина, снова выставляя свой «перископ», чтобы заглянуть за угол. — Что с ней сейчас?

— Не знаю, но думаю она в порядке, — пожала плечами Котлета. — Она же еще до Всего уехала. Последний раз созванивались как раз перед началом Всего, ей тогда до родов месяц с небольшим оставался. Вот — даже не знаю, внук у меня или внучка...

— Так, а чем же ты упырков накормила? — перебил Шмыга. — Старые Добрые Времена пожалела?

— Себя я пожалела! Себя! — раздраженно буркнула женщина. — Вспомнила, какая я была когда-то молодая, красивая...

— Красивая?! — не поверил Шмыга, окидывая взглядом коротконогую тяжелую фигуру Котлеты и простецкую физиономию с носом-картофелиной и мясистыми щеками. — Молодая, ладно. Но красивая?

— Мог бы и промолчать, — насупилась женщина. — В общем, так жалко мне стало, что ушло все в никуда, не получила я в жизни ни счастья, ни любви, ни достатка, ни-че-го... И вот сижу я там среди битых кирпичей и мусора, рыдать, конечно, не рыдаю, но близко к тому. И чувствую, холодком потянуло. Но сквозняк такой, словно не снаружи, а внутри меня. Я уж и забыла, каково это. Давно упырки из меня последнюю жалость высосали, вчера снова как в первый раз.

— Ох, помню я это ощущение, — поежился мужчина. — Повторять нет желания, это точно.

— У меня сердце в пятки ушло, пока сообразила, что я на втором этаже, и им до меня не добраться. А они сбились толпой, штук десять, кто их там посчитает, когда они тесно стоят: словно мусорная куча шевелится. И все на меня направлены, сосут, сосут! А потом дружно так: «Хех!» — наелись. Постояли еще немного, подрожали студнем и расползлись кто куда, переваривать наверное.

Котлета хмыкнула. Она собой гордилась. Как-никак, накормив упырков, на несколько дней избавила общину от беспокойства.

Что за твари эти упы́рки, не знал никто. Они появились внезапно повсюду сразу. Поначалу их всерьез не восприняли — бесформенные, безголосые, похожие на ожившую грязь. Казалось, они в принципе безобидные, однако мерзкие, жуть. Запаха от них не было, но одного их отвратительного вида хватало, чтобы воображение тут же дорисовало фантомную вонь.

Подберутся ближе, окружат человека, потрясутся, как в лихорадке. Ощущение от них как от ментального пылесоса — вытягивают что-то из души. А что, не понятно. Позже разобрались, что это жалость их так привлекает. Стоит пожалеть кого-то или о чем-то, упырки тут как тут. Высосут всю жалось, наедятся и снова скроются в руинах. Только человеку с каждым разом становилось все труднее это чувство испытать. Да и жизнь не способствовала жалостливости и мягкотелости. После Всего и так-то выжили самые жесткие, и потом условия существования убивали всякую сентиментальность на корню.

Город поделили между собой общины. Одни были побольше, посильнее, контролировали районы более удобные, «выгодные». Маленькие общины довольствовались полуразрушенными кварталами в центре, откуда далеко было добираться до источников воды, и еду добывать сложнее. Постепенно выяснилось, что упырки вслед за людьми так же расселились по своим территориям, охраняя их от чужих упырков. Никому до них дела не было до поры до времени. Пока не узнали, на что способны голодные твари.

Если слишком долго не подкармливать их жалостью, наступает момент, когда они выходят на охоту. И тогда лучше с ними не встречаться. Спасает лишь странное качество тварей — они передвигаются только по поверхности земли. Если подняться выше уровня, до которого они могут дотянуться, оказываешься в относительной безопасности. Это заставило людей селиться в домах, где уцелели этажи выше второго. Но все время там не просидишь — за пищей и водой приходится спускаться.

Во время еды упырки просто стоят или двигаются следом на расстоянии от человека, а голодными набрасываются всей гурьбой, погребая под собой словно под навозной кучей. Что они там делают, уже никто не может рассказать. Человек сохраняет жизнь, но это больше не хомо сапиенс, а пустая оболочка, «овощ». В нынешние времена таким остаться — лучше сдохнуть.

Да они и дохли. Многие общины так и бросали «высосанных» бродить по городу, ибо зачем тащить на общак лишний бесполезный рот. Эти подобия людей с тусклыми погасшими глазами таскались по улицам, пока с ними что-нибудь не приключалось. А в руинах, которые были повсюду, случиться могло что угодно. Кто-то падал в ямы, кто-то застревал в покореженной торчащей арматуре, кто-то запутывался в лабиринте развалин... Конец у всех был один — смерть от ран или от голода, жажды, переохлаждения. И их никто не жалел — упырки выпили все запасы жалости.

Не жалели, но и оказаться на их месте не стремились. В том и состояла проблема — кормить упырков было практически нечем, голодные твари слонялись по территории, не заметные на фоне развалин, грязи и мусора, будто и нет их. Но, стоило кому-то зазеваться, они стремительно оказывались рядом, чтобы высосать досуха. Если каким-то чудом удавалось их накормить, радовалась вся община — на ближайшие дни можно было спокойно спускаться, без опаски отправляться за водой и на добычу еды.