Глава 38
Эмма Константиновна
Столица встречает ужасной, осенней погодой. Дождь льет, не прекращая, уже два часа, которые я по пробкам, сидя в дешевеньком такси, добираюсь до квартиры сына. Есть ли у меня уверенность, что перед моим носом тут же не захлопнут дверь? Нет. Но почти два месяца в опале дали мне прекрасную возможность иссушить свой организм слезами и осознать, что я натворила.
Думала ли я, что на старости лет останусь одна? Абсолютно точно – нет. Но как бы печально ни было признавать это, во всем, что происходит и произошло с нашей семьей, виновата я.
Такси останавливается у шлагбаума во двор дорогой многоэтажки, и я выхожу из машины, ощущая, как быстро начинает биться сердце.
Вот вроде мать. Взрослая женщина. Столько лет, и целая жизнь за плечами. А боюсь. Просто потому, что сын был невероятно зол в последнюю встречу и совершенно игнорирует мои звонки вот уже несколько дней. Собственно, так же, как и муж.
Налетевший порыв холодного октябрьского ветра пронизывает до самых костей даже в теплом кашемировом пальто, растрепав уложенные волосы и заставив нервно вздрогнуть. Оглядываюсь вокруг, рассматривая спешащих мимо людей, и подмечаю, что, в отличие от Монако, здесь на тебя, по большей части, всем плевать. У всех своя жизнь, и некогда людям лезть в чужую. Может, прав был муж? Это наше общество уже со скуки бесится
.
— Вы надолго в наши края? – интересуется таксист беспардонно, заставляя мои брови взлететь вверх. – Не подумайте чего, просто вы так смотрите на все это, словно первый раз видите, – усмехается мужичок в годах, а мне стоит невероятных усилий сдержать едкое замечание.
— Всего хорошего, – все, что говорю водителю, игнорируя его вопрос, и закрываю дверь, накидывая на плечо ремешок от сумочки и вытянув спину по струнке, держа лицо беспристрастным, следую в сторону нужного мне входа. Да. Такая я. Привыкла к такой жизни и к такому отношению всех вокруг, когда смотрят на тебя снизу вверх. Во многом это и была моя ошибка в истории сына и его невесты. Гордость, принципы, упертость....
И нет. На самом деле в столице я ненадолго. Пару дней. За которые, я надеюсь, как минимум, начать исправлять то, что сделала. Главное теперь, чтобы все участники нашей истории согласились меня выслушать.
До квартиры сына добираюсь быстро и, когда звоню в дверь, а Даня ее мне открывает, я не вижу удивления на его лице. Неужто Вячеслав позвонил? Рассказал о моем приезде?
Но мысли улетучиваются, стоит только увидеть колючий взгляд сына, которым он меня обдает с ног до головы, и поигрывающие желваки. Нет, это уже давно не мальчик. Жаль, я поняла это поздно.
— Даня...
— Проходи, – бросает мой сын и отступает, отводя взгляд.
Такое ощущение, что за эти два месяца он осунулся и постарел. На лице печать усталости и горя. Обычно так выглядят, когда теряют кого-то очень и очень близкого для себя. А впрочем… так оно и есть.
Я неуверенно переступаю порог дорогих апартаментов своего ребенка, окидывая взглядом полутемную квартиру и в нерешительности замираю.
— Располагайся, – снова бросает сын, закрывая за мной дверь, – мама, – сказал, словно дал словесную пощечину.
— Я ненадолго, Даня, – голос впервые за очень много лет дрожит. А руки в перчатках сжимаются в кулаки от страха. А если… все? Если все уже потеряно, и ничего не вернуть? А если моя семья так и останется в руинах?
Нет. Нет, нельзя так. Не хочу так.
— Даниил, тебе нужно жениться! – выпаливаю прежде, чем успеваю себя остановить. – Тебе нужна жена. Хозяйка дома. Помощь, опора. Надежное женское плечо рядом. Сынок… – говорю, прекрасно понимая, что завожу снова один и тот же разговор! Ожидая, что снова услышу много нелицеприятных слов в свой адрес. Но на этот раз у меня есть план, который я приведу в исполнение. Через слезы, истерики, угрозы и уговоры, если понадобится, но приведу.
— Почему я не удивлен, – хмыкает сын и отходит к окну, пряча руки в карманы брюк и даже не думая обернуться в мою сторону. В квартире темно, шторы задернуты, а половины мебели и подавно нет. Словно это место не жилище, а так… перевалочный пункт.
Он страдает. Ему плохо. Ужасно плохо. Так, что и врагу не пожелаешь! И как я была глупа, и слепа, и глуха! Сердце сжимается в болезненном спазме от мысли, что это натворила я. Приходится прижать к груди ладонь, чтобы чуть унять запредельно быстрый сердечный бег.
Моя вина и никого больше. За эти без малого два месяца я похудела, поседела, постарела и только об одном молю Всевышнего, чтобы сын перестал вот так относиться к себе и своей жизни. Уничтожила собственного сына, наблюдая, как он медленно угасает, заваливая себя работой. Как жаль, что чтобы это понять, мне понадобилась так много времени и полный разрыв связи с родными детьми, которые словно вычеркнули меня из своих жизней.
Родительская любовь, она иногда бывает так слепа. Ты гнешь, гнешь и гнешь, пытаясь управлять, подстраивать под себя жизнь своих детей, а потом, оглядываясь, понимаешь… ему ведь уже не три и даже не тринадцать. Сын уже взрослый мужчина, и нужно позволить ему решать самому. Ошибаться, промахиваться, набивать свои шишки по жизни самостоятельно. Но лучше-то это делать, когда рядом любимая, верно? Но кто бы знал, как сложно иногда переступить через себя и свои принятые однажды решения! Как тяжело наступить на горло собственной гордости.
— Сын, – подхожу к своему мальчику, который уже давно вымахал выше меня ростом и укладываю ладони на широкие плечи, чуть сжимая. – Данюш…
— Как у вас с отцом дела? – игнорирует сказанное мной Даня. И вроде интересуется, но тон холодный, вопрос безэмоциональный.
— Плохо. Он живет в твоих апартаментах в Монте-Карло. Со мной он отказывается поддерживать связь. Я… боюсь, что это все…
Ухмылка. В ответ я получаю ухмылку сына, которая режет по больному.
После их с Юлей отъезда была почти неделя скандалов, ссор, истерик и разборок. В нашей с Вячеславом жизни случился ураган под названием “недопонимание”. Он обвинял меня, я обвиняла его, и в итоге… муж, собрав вещи, съехал в квартиру сына, оставив меня в этом пустом и огромном доме одну. В этих звенящих от пустоты стенах и раздражающей до зубного скрежета тишине. И теперь я ненавижу этот дом. Лютой, яростной ненавистью. За то, что там кажется даже стены пропитанны моей глупостью и моим одиночеством.
С того дня, как ушел Вячеслав, были пережиты тысяча и одна истерика, пока я не начала понимать, где и в какой момент все мы свернули не туда.
— Этого стоило ожидать. Хотя, знаешь, он ведь тебя правда любит, Эмма, – говорит сын, обращаясь ко мне по имени. Так, словно я ему совершенно чужой человек! Что может быть для матери больнее?
— Даня, пожалуйста, послушай меня!
— Услышал, – вздыхает сын, резко перебивая. – Ты привыкла, что все всю жизнь тебя слушают, правда? – опять ухмылка и взгляд через плечо. – Хорошо, – бросает он, настойчиво скидывая мои руки с себя.
Дистанция.
С того дня, с того разговора он установил между нами дистанцию. Отгородился так, что, как обычно в таких случаях говорят, и на танке не подъедешь.
— Ты успокоишься, если женюсь? Оставишь меня в покое, правда… мама?
— Я же это ради тебя, Даня, – пытаюсь оправдаться, подобрать хоть какие-то слова так, чтобы не раскрыть задуманного.
— Ты все всегда делаешь ради! Ради меня, ради Инны, ради отца. Только ты не замечаешь, что разваливаешь все еще больше, – оборачивается сын и сверкает в мою сторону глазами, похожими на глаза Славы.
Уж лучше бы кричал, как в вечер приема, чем вот такая холодная и спокойная ярость.
— Замечаю, – складываю руки за спиной, чувствуя себя перед своим сыном нашкодившей школьницей.
Ну да, бес в ребро, пелена перед глазами, маразм старческий – можно назвать мое поведение как угодно. Обидела. Несправедливо обидела девушку и раскаиваюсь. И надеюсь, что, если моя задумка удастся, Даня меня простит. И Юля… надеюсь, ее любовь настолько велика, что она сможет задавить в себе обиды и попытаться снова выстроить их с Даней историю. С начала.
— Можешь ликовать. Можешь выбрать абсолютно любую невесту, мне плевать на самом деле. Теперь! – проходит в кухню и наливает виски в бокал, одним махом, не глядя, опрокидывая в себя горячительное.
— Даниил, перестань.
— Что перестань? Не нравится такое слышать, мамуль? Ну, так ты сделала все для того, чтобы уничтожить меня и мою жизнь. Мне плевать, кто она будет: Анжела, Вероника, Марина, Алина, Дарина – пле-вать! Да, мам, мне плевать, с кем я проживу жизнь до конца своих дней. Главное, чтобы ты была счастлива, родная! – улыбка безумца на губах моего ребенка, и он снова опрокидывает в себя виски, морщась и с грохотом приземляя стакан на стол. – Гаврилина послала меня лесом, отказавшись связать себя на всю жизнь с нашей “семейкой Адамс”. Я ведь даже могу ее понять! Любая нормальная бы сбежала. И надеюсь, твоя избранница будет любить деньги сильнее, чем свои нервные клетки. Знаешь, – продолжает словесно добивать, – она может быть брюнеткой, блондинкой, дочерью богатых инвесторов или партнеров. Все равно. Просто предупреди невестушку, чтобы на «жили они долго и счастливо» не рассчитывала.
Ужасно слышать такое от своего ребенка. Какого надо достигнуть уровня отчаяния, чтобы махнуть рукой на свое будущее? По-моему, это грань.
— Я поняла тебя, Даня, – говорю и мнусь в гостиной, не торопясь уходить. Однако:
— Всего хорошего, Эмма Константиновна, – говорит сын и открывает входную дверь, прямо выпроваживая. Без лишних церемоний. Вот так просто выставляя родную мать за дверь. – Увидимся на свадьбе.
— Пока, сынок, – говорю тихо, а у самой глаза щиплет от слез. Не так мы должны были поговорить. Ох, не так…
Надеюсь, однажды я заслужу свое прощение…