Глава 12
Даниил
Честно? Я не представляю, как мы пережили этот день. Женщины моей семьи устроили Юле настоящую проверку на прочность.
А я?
Да, у бассейна не сдержался. Посмеялся. Это было и правда, забавно со стороны наблюдать ее падение в воду, но до тех пор, пока я не увидел в ее глазах слезы. Я и правда, наверное, веду себя, как мудак. Сначала говорю, что рядом и помогу в случае чего, а потом бросаю одной разбираться с фонтанирующими пакостями дамами семьи Милохиных.
Идиот.
— Как водичка, дядь Дань? – хохочет племяшка, а я, стянув с себя рубашку, провожаю взглядом Гаврилину в напрочь промокшем сарафане. Ее дрожащие от страха руки до сих пор яркой картинкой стоят перед глазами.
Это же всего лишь бассейн! Что за черт?
— С тобой мы еще поговорим, – бросаю взгляд на тут же присмиревшую девчонку и в который раз поражаюсь, как у моей кроткой, тихой и спокойной сестрички могло вырасти такое шебутное и непоседливое чадо. – Ты извинишься перед моей Юлей.
— Нет, не буду, – топает ножкой Каролина и прячется за бабушку. Конечно, кто бы сомневался. Это ее главная союзница в этой “войне”.
— Даниил, не перегибай, – протягивает мне полотенце мать, дожидаясь, пока я выберусь из воды. – Это всего лишь игра. Шутка. Каролине не за что извиняться. Эта Юля...
— Хватит! – перебиваю мать. – Это я перегибаю? – делаю многозначительную паузу. – Может, хватит ее цеплять? Вы за один день умудрились устроить ей здесь ад! – смотрю в глаза родной женщины, которая, ну, не может быть настолько бессердечна. Я уверен. – Неужели тебе правда доставляет такое извращенное удовольствие издеваться над ней, зная, что она не ответит просто потому, что не привыкла играть в эти ваши “змеиные игры”?!
— Ты как со мной разговариваешь!
— Так. Мама, – меня понесло, по-настоящему разозлило и задело, и толчком стал обвиняющий и испуганный взгляд Гаврилиной. Чувствую себя так, словно я закинул ее в клетку с тиграми и бросил на растерзание.
— Я не сказала ничего плохого. Только правду.
—Эмма, ты и правда переходишь границы, – вступает в наш диалог отец, упирая руки в бока.
— Я впервые за пять лет оказался дома, и как вы меня тут встретили, а? – перевожу взгляд с племянницы с красными щеками на мать с упрямо поджатыми губами. – Чем она тебе не угодила? Что она тебе сделала, что ты так пренебрежительно к ней относишься? Не родилась с золотой ложкой во рту? Не имеет на счетах миллионы? Или не трещит каждую минуту о дорогущих шмотках?
— Она тебе не пара!
— Да что ты заладила, как попугай, Эмма? – фыркает отец. – Сын счастлив, и ты должна быть рада. Оставь девчонку в покое, хватит кидаться в нее колкостями, в самом деле. Посмеялись и хватит. А ты, – смотрит на Каролину отец, – пойдешь и попросишь прощения за свою выходку. И если я еще раз узнаю, что ты шаришься по комнатам гостей – выпорю!
— Много лет назад он тоже был счастлив, – перебивает мать мужа. – Недолго, надо сказать, – продолжает все на своей волне, отшвыривая полотенце на шезлонг. – И чем это закончилось?! Самый правильный брак – это по расчету и с идеально подходящей женщиной. Тебе уже не двадцать, чтобы…
— Вот именно, – перебиваю, отирая ладонью капли с лица. – Мне не двадцать, чтобы меня строить. Ясно? Если ты продолжишь в том же духе, я заберу Юлю, и мы уедем уже завтра. И вы еще ближайшие пять лет меня здесь не увидите.
— Завтра не уедете. И ближайшую неделю тоже, – говорит уверенно эта несгибаемая женщина, которая никому не дает вторых шансов. Даже сыну. – Вы останетесь здесь до следующей субботы.
— Что, прости? – теряю дар речи от такой откровенной наглости.
— Твоя сестра приедет только к концу недели. Вы дождетесь ее возвращения. Инна хочет познакомиться с твоей будущей женой, – словно намеренно игнорирует имя Загорской мать. – И у нас с твоей невестой еще слишком много дел и встреч...
— Исключено! – перебиваю и машу головой, – мы уезжаем, как планировали, в понедельник и не днем позже, – выпаливаю, стоит только представить лицо Гаврилиной, которой я это сообщу. Да я и сам уже успел устать от всего этого фарса. – У меня работа. У нее тоже.
— Я бы… – начинает отец, но мать его перебивает:
— Тогда можешь забыть о моем благословении и вообще забыть, что у тебя есть мать, Даниил! – зло бросает наша Эмма Константиновна, – если ты хочешь, чтобы я приняла твою… женщину, – практически выплевывает родительница, – она должна показать себя во всей красе, а не как неуклюжая, неловкая и смешная девчонка. Поэтому либо так, либо никак! – отрезала и тут же, сверкнув сталью в глазах, ушла, оставив нас с отцом молча переглядываться.
— Я уверен, что в лице сестры ты найдешь союзницу, сынок, – хлопает по спине отец. – Они с Юлей чем-то похожи. Инна у нас тоже терпеть не может аристократические замашки твоей матери. Просто не обращай внимания на Эмму. Перебесится. А Юля – очень хорошая девушка. Передай ей от меня извинения за всю эту трагикомедию. И постарайся убедить задержаться, – кивает отец.
Приплыли, твою мать!
И как быть? Готов ли я поставить желание матери выше комфорта Гаврилиной?
В комнату возвращаюсь, мысленно подбирая слова, которые буду говорить девушке, чтобы она простила и меня, и мою “Семейку Адамс” за такие выкрутасы. А когда захожу, замираю на пороге от того, что вижу.
Юля бегает по спальне и лихорадочно скидывает вещи в свой открытый чемодан. Вокруг нее абсолютный хаос: плечики раскиданы, вещи, которые мы купили ей для поездки, валяются, а Гаврилина ревет.
Не знаю, что и где ёкнуло, и почему так произошло, но мне практически физически стало больно, когда она бросила на меня всего один взгляд своих изумрудных глаз, и я увидел катящееся по ее щекам слезы. Надо бы что-то сказать, но я словно прирос к месту и напрочь забыл все слова. А Юля, тут же отвернувшись и торопливо смахнув ладошкой слезинки со щек, продолжила скидывать одежду.
— Юль.
— Уходи, – бросает, не оборачиваясь.
— Что мне сделать? Извиниться? Прошу прощения. За мать и за племянницу, – говорю искренне и развожу руками, все еще не зная, как выбраться из того ступора, в который меня вогнали ее горькие слезы. – Юля, прекрати плакать.
Как и любой мужик, я никогда не мог смотреть на плачущих женщин спокойно. Не знаю, как так, но чувствуешь себя в такой момент полным дерьмом при любом раскладе, даже если ты не виноват. Но тут… Гаврилина. Упрямая, уверенная в себе, с достоинством отвечающая на все мои выпады и… ревет. И однозначно, на все сто процентов по моей вине. Хуже я себя не чувствовал себя еще никогда.
— Отстань от меня. Просто отстань. Это единственное, что я хочу от тебя, Милохин, – сказала, как отрезала, и, пыхтя от злости, как маленький паровозик, полетела в ванную комнату. Сгребла с полки свои баночки-скляночки, которые уже успела расставить, и со злостью кинула прямо на вещи.
— Так, стой, – хватаю ее за руку, когда она, топая, мимо меня несется к гардеробу.
— Пусти, – дергается девушка, но я мгновенно зажимаю ее в кольце рук.
Так, что она и охнуть не успевает, как оказывается непозволительно близко прижатой ко мне. Возбуждение прокатывается по всему телу, когда эта упрямица упирается ладонями в мою голую грудь, пытаясь оттолкнуть. Хочется взвыть от того, как фантастически ярко отдаются внутри ее прикосновения. Как я ощущаю, кажется, каждым миллиметром ее горячие ладошки на своей коже. Но меня останавливает от глупости ее потерянный взгляд красных глаз и всхлипы, которые я слышу без остановки.
— Пусти меня… я сказала… – дергается Юлия в моих руках, не понимая, что делает только хуже. И почти вырывается, но я разворачиваю ее к себе спиной и захватываю запястья, прижимая к груди, блокируя всякую возможность движения.
— Не пущу.
Сильней прижимаю к себе ее хрупкую фигурку.
— Я ненавижу тебя и твою семейку, Милохин! – всхлипывает Юля, а я утыкаюсь носом в ее шею и закрываю глаза, вдыхая ее аромат и с каждым мгновением закипая все больше. Нет, не могу отпустить. Физически не могу. Нет силы воли, чтобы приказать телу разжать объятия. Мышцы рук перестали слушаться.
— Зачем ты меня сюда привез? Чтобы посмеяться? Доволен? – каждое следующее слово все тише, а трясет и колотит ее в моих руках все сильнее.
— Нет, Юля.
— Ну, а зачем тогда?! Почему нельзя было взять хоть ту же Вольскую?!
Вольскую. Не могу сдержать горькой усмешки. Вольская Карина – именно та, которая и получила должность, на которую надеялась Юля. Чувствую себя козлом вдвойне сильней.
— Потому что она не ты, – говорю спокойно и не могу сдержаться: целую в ключицу. Вдыхая полной грудью запах ее духов, легких, нежных, сладких, как и сама девушка
Я не понимаю, что со мной происходит и почему ее тело, она вся, так на меня действует, но я, уже войдя во вкус, прокладываю дорожку из поцелуев к шее, вверх, поцелуй за поцелуем, пока упрямица Юля не замирает в моих руках.
— Что ты… – шепчет просевшим голоском. А что я? Добираюсь до мочки уха и слегка прикусываю, сильней, насколько это возможно, сжимая ее руки в своих ладонях и прижимая к себе. Хочется большего. Желание разгорается внутри мгновенно до предела, и, черт побери, она это точно чувствует, потому что ее сердце начинает биться быстрей.
— Прекрати, Милохин… – шепчет Юля, а я не могу придумать ничего лучше, кроме как выдать оправдание:
— Не было у меня ничего с Вольской. Она получила должность только потому, что я не захотел себе новую помощницу, Юля.
— Что?! – выдыхает Гаврилина удивленно. И я дурак, потому что нужно было держать язык за зубами, но мое “чистосердечное” вмиг приводит девушку в чувства.
— Да мне все равно с кем и что у тебя было, слышишь? – дергает руками Настя, пытаясь оттолкнуть меня. – Все равно! Ты просто скотина бессердечная! – кричит и все-таки вырывается, отбегая на приличное расстояние. – Я хочу домой. Верни меня домой. Не нужны мне твои деньги, – смотрит на меня глазами, полными обиды. – Я вернусь домой и уволюсь. Я видеть тебя больше не хочу, и работать с тобой не хочу, и рядом, – топает ногой, – быть не хочу! – и опять в слезы. – Еще этот дурацкий бассейн!
— Но это просто вода!
— Я не умею плавать! – выкрикивает Юля. – Я в детстве чуть не утонула! – поджимает свои сладкие губы девушка, – с тех пор я боюсь бассейнов, как огня, но тебе откуда это знать, да, Милохин? Ты вообще ничего обо мне не знаешь, – продолжает тараторить Юля, а меня переворачивает от накатившего животного страха за нее. Обдает холодом изнутри, стоит только представить, что она чувствовала в этот момент.
— Я идиот, Юль...
— Да даже не в этом дело, – перебивает. – Ты... ты мог бы не смеяться надо мной, а помочь, Даня! Я стояла там, как дура, в этом бассейне!
— Я понял тебя. Я был неправ.
— Я выглядела в глазах твоей матери идиоткой, только еще сильнее подтверждая ее слова. Она и так мне сказала в лоб, что такая невестка ей не нужна, а тут еще вот это все, – говорит, шмыгнув носом.
— Что?
— Что? – переспрашивает она, и я вижу слезинку, что покатилось по ее щеке.
— Что она тебе сказала? – подхожу к девушке, которая, что удивительно, не отступает, и смахиваю пальцем слезинку, обхватив ладонями ее раскрасневшееся кукольное личико.
Какая она все-таки хрупкая и маленькая по сравнению со мной.
— Что моя мать тебе сказала? И когда?
— Когда я с Ксю вышла поговорить. Это, – шмыг носом, – подруга моя. Твоя мать сказала, что не нравлюсь я ей. И тогда же про кольцо сказала. И ее можно понять, – говорит в сердцах она. – Ты себя видел? – замолкает, в ожидании ответа. – А меня? Мы же просто смешно смотримся вместе! Она в два счета просчитала, что я тебе не ровня. У нас ничего не выйдет, Милохин, я правда очень хочу домой, – с каждым словом все тише говорит девушка, и я вижу, как снова начинает дрожать ее верхняя губка в подступающей истерике. И как невыносимо хочется накрыть ее губы своими. Утешить. Успокоить. Заставить забыть весь тот ужас, что мать с Каролиной сегодня устроили.
— Знаешь, это… так… обидно… – шепчет, и я даже не успеваю отреагировать, когда Юля делает шаг и, привстав на носочки, утыкается носом мне в шею, приобнимая. Словно прячется в моих объятиях от навалившихся проблем. Будто почувствовала во мне защиту. Это чертовски приятно.
Не знаю, сколько мы вот так стоим. Она, крепко прижимаясь ко мне, а я молча глажу ее по голове. Но когда слез не осталось, Юлия отстраняется и отходит к окну, а я присаживаюсь на край диванчика, запуская пятерню во все еще слегка влажные после “купания” волосы. Сколько мыслей в голове – с ума сойти можно!
— Моя мать любит кичиться своим положением, – нарушаю тишину, установившуюся в полумраке спальни. – Она с детства пыталась нам с сестрой вдолбить в голову свои понятия и отношение к разделению по социальному статусу.
— И скажи, что ты не поддался, – фыркает девушка, но не язвительно, а, скорее, растерянно.
— Нет. Мне плевать, кто из какой семьи и чем живет. На мой взгляд, существует более важные в этой жизни вещи, чем деньги и положение.
— И какие, например?
— Человечность. Доброта. Честность, в конце концов.
— То есть, скажи я, что я детдомовская девчонка без семьи и вообще без какого-либо статуса, тебе будет плевать? – оборачивается Юля.
Я поднимаю взгляд, встречаясь с ее решительным, и медленно-медленно перевариваю то, что только что услышал.
— Что? – поднимаюсь с места и подхожу к ней вплотную, так что девушка смотрит на меня снизу вверх, прожигая горящим взглядом. – Что ты сказала? – подцепляю пальчиками за подбородок, не давая отвести взгляд. – Ты… без семьи?
— Именно, – усмехается она. – Нет у меня братьев и сестер. У меня даже родителей нет, Милохин. И естественно, ты этого не мог знать, потому что тебе все два года вообще было плевать, кто та тень-Юля, что мелькает у тебя за спиной, бегая послушной собачонкой.
Я мудак.
Я полный мудак!
Идиот!
Да, много в мире определений таким, как я: козел, скотина, баран. Два года бок о бок, а я даже ни разу не поинтересовался, чем она живет и как. Я так далеко и глубоко засунул свои притязания на ее внимание, планомерно уничтожая всякое уважение ко мне, как мужчине, что добился того, что о единственной женщине, которая, кажется, узнала за это время обо мне все, я не знаю ничего.
— Юля… – тяну руки, но она отходит.
— Не надо меня жалеть. Меня в моей жизни все устраивает. Я сама по себе, и у меня нет вот таких проблем, как у тебя с твоей матерью. Живу, как хочу. Но я не шутила, когда говорила, что не ту ты сюда привез, – говорит девушка ровно и спокойно, но я-то слышу, как в каждом слове сквозит обида. – Узнай твоя мать, кто я, позора не оберешься…
— Значит, мы должны показать матери, что она ошибается на твой счет.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты же умеешь включить стерву, Юля, – не спрашиваю, утверждаю. – И это комплимент.
— Такой интриганкой, как Эмма Константиновна, я быть не могу, и так жалить исподтишка я тоже не смогу. У меня попросту не хватит опыта в таких играх.
— Просто будь собой. Той Юлей, которую я два года подряд видел на работе, – говорю и притягиваю к себе за талию, утыкаясь взглядом в ее приоткрытые пухлые губки. – Мне же ты дать отпор смогла.
— Это другое, – упирает она кулачки мне в грудь, и уверен, чувствует, как летит там мое сердце, разрывая грудную клетку от ее близости и прикосновений аккуратных ладошек.
— Завтра будет ужин. Туда приедет подруга матери со своей дочерью, моей бывшей… будем считать, любовницей, – запускаю ладонь в ее волосы и обхватываю за затылок.
— Я не пойду туда, – пытается оттолкнуть меня Юля, но я только сильней сжимаю руки.
— Пойдешь.
— Исключено! Я приехала сюда, чтобы показаться в качестве твоей невесты перед родителями, но не перед всем Монако! – шепчет она зло, но на самом деле в глазах дикий испуг.
— Анжелу мать считает идеальной кандидаткой мне в жены,– говорю, надеясь заставить ее согласиться хотя бы из вредности.
— Ну, так может, того… сдаться все же?
— Единственная женщина, которой я могу сдаться, Гаврилина, это ты, – выпаливаю, прежде чем успеваю сообразить.
Аккуратные бровки Юли взлетают вверх, а мне остается только смириться. Сказанного назад не забрать. Да и, пожалуй, я не соврал ни капли. Из всех моих женщин, из всех бывший пассий и коллег, она единственная, кто действовала и действует на меня постоянно совершенно необычным образом. Как? Да мне попросту ее мало. Мне мало десяти часов на работе, чтобы на нее насмотреться. Мало взгляда. Мало голоса. Просто мало! И с чем это связано, я боюсь даже думать.
— Что ты имеешь в виду? – тяжело сглатывает девушка, и я вижу, как темнеет ее взгляд. Яркие изумруды словно накрывает черная дымка, а зрачок расширяется. У нее тоже есть ко мне интерес. Глупо было бы это отрицать. Но как далеко она готова зайти?
— Предлагаю сыграть в паре и утереть этим светским дамочкам нос. Лукреции и ее дочери, – понижаю голос до шепота. – Мать надеется, что ты провалишь эту проверку.
— И она права, даже потому, что я не была на таких ужинах и не вела таких высокопарных бесед. Каким образом ты себе это представляешь? Они “выше” меня, они… – начинает она тараторить, а я накрываю ее губы пальцем, заставляя замолчать и выслушать.
— Тебе просто нужно понять, что ты им ровня, Юля, даже несмотря на то, что там тебе наговорила моя мать! Ты можешь задавить их одним взглядом. Только перестань трястись и волноваться. Ты можешь, я видел это изо дня в день и не далее, как сегодня за обедом. Это ведь для матери была игра с поцелуем? С объятиями? – спрашиваю, а самого внутри переворачивает от воспоминаний. Хочу, чтобы она так меня касалась. Чертовски хочу. Но права не имею просить. – Ты умеешь и можешь.
— Она тебя ревнует. Эмма. Ей не нравится, что такая, как я, смеет перечить тебе. И да, это было интересно. Но чем тебя так не устроила эта Анжела? И погоди, это ведь та, с который ты не так давно в отеле…
— Ты и это знаешь?
— Это я тебе тогда номер в отеле бронировала, умник. Я до сих пор помню, как ты гаркнул на меня по телефону в час ночи, чтобы я...
— Ну, так что? По рукам? – перебиваю, а то еще немного, и краснеть уже начну я. Вот они: минусы отношений между личным помощником и директором. Она знает о твоих косяках все и даже больше.
— Мне еще только для полноты картины твоих бывших не хватает. Нет, серьезно, Даниил, нет, – машет она головой. – Это перебор. Я отказываюсь участвовать в этом ужине. У меня за спиной выстроится целая армия недоброжелательниц, ты понимаешь, что практически бросаешь меня под поезд?
— Да брось, неужели ты не хочешь показать им свое превосходство? Если мы будем действовать вдвоем и играть вдвоем, а не как сегодня за обедом, то никто из них и слова сказать не сможет. А если мы трусливо проигнорируем этот ужин, считай, это будет автоматическое поражение. Унизительно, Гаврилина.
— Не унизительней, чем показаться перед ними дурой, – бурчит Юля и замолкает, буквально гипнотизирует меня своим взглядом, а мне до ужаса хочется услышать ее “да”. Хочется увидеть сверкающую азартом зелень ее глаз.
Но она молчит. Упрямо молчит. И смотрит мне куда-то в район горла. Может, свернуть шею хочет, не знаю. Но воздух между нами чуть ли не звенит от напряжения.
— Ты ведь лучше их.
— Тогда пообещай, что ты будешь рядом и будешь на моей стороне, Милохин. При любом раскладе, – говорит наконец то. – Мне попросту не хватит смелости одной, – признается, задирая носик, Юля, и встречая мой темный от желания взгляд своим упрямым, в котором теперь я наконец-то вижу непоколебимую решимость.
— Обещаю.
— И больше никакого вранья.
— Согласен.
— Тогда и я согласна. Я тебе подыграю.