23
Вечер 24 декабря в Кэмден-тауне был похож на старую, заезженную пластинку: шипение падающего снега, звон рождественских колокольчиков из соседнего паба и бесконечный, давящий ритм ожидания. Мы с мамой сидели в нашей мансарде. Окно было затянуто инеем, но сквозь протаявший кружок я видела, как внизу, на темной улице, зажигаются и гаснут редкие огни.
Мама была на взводе. Она не выпускала из рук гитару, перебирая струны так тихо, что звук казался шепотом призрака. На столе остывал чай, а рядом лежал её дневник, раскрытый на странице с надписью: «Они близко».
- Эми, настрой «заглушку», - бросила она, не оборачиваясь. - Я чувствую... колебания. Кто-то прощупывает пространство. Это не Министерство. Это охотники.
Я послушно провела медиатором по грифу своей черной гитары, посылая вибрацию по периметру комнаты. Магический щит отозвался низким гулом. И в этот момент внизу, на улице, что-то изменилось. Ритм города сбился.
Я прильнула к стеклу. Возле магазина «The Dusty Groove» стояли двое. В свете тусклого фонаря их фигуры казались неестественно длинными. Один - в тяжелом кожаном пальто, круглыми очками и с растрепанными волосами, которые не мог пригладить даже декабрьский ветер. Джеймс. Второй - чуть выше, в дорогом, но небрежно расстегнутом плаще, с хищной грацией и взглядом, который сканировал каждый кирпич нашего дома. Сириус.
- Черт, - выдохнула я. - Мама, они здесь. Прямо под дверью.
Мама замерла. Её пальцы застыли на струнах. Я видела, как её плечи напряглись, а розовые волосы вспыхнули ярче под светом лампы. Она не испугалась. Она ждала этого девятнадцать лет.
- Не двигайся, - приказала она. - Они ищут источник резонанса. Сириус почувствовал твою игру в поезде, а Джеймс... Джеймс просто идет на запах своей крови.
Они не стали заходить внутрь. Джеймс остановился у витрины магазина пластинок, делая вид, что рассматривает обложку нового альбома какой-то магловской группы.
Но я видела, как его рука лежит на рукоятке палочки в кармане. Сириус же отошел на середину дороги и поднял голову.
Он смотрел прямо на наше окно. В его глазах не было злости - только лихорадочное, почти безумное любопытство. Он чувствовал след той самой гитары, которую когда-то выбирал для «дочки своей любимой, не зная, дойдёт ли посылка, или нет.».
- Они не откроют дверь, Сохатый, - услышала я голос Сириуса. Магия «Слухача» на подоконнике донесла его шепот до нас с идеальной четкостью. - Но они там. Я чувствую лаванду и полынь. И этот зуд в костях... Это Поттеры, Джеймс. Точно тебе говорю.
Джеймс тяжело вздохнул. Он облокотился на стену нашего дома, и я почувствовала, как через кирпичи передается его тепло. Моя кровь запульсировала в такт его пульсу. Это было невыносимо - быть так близко и оставаться за стеной.
- Если это она, Бродяга... если это действительно Алёна... почему она молчит? - голос Джеймса дрогнул. В нем было столько боли, что мне захотелось сорвать все «заглушки» и закричать. - Почему она прислала девчонку в школу под чужим именем? Зачем этот спектакль?
- Может, она боится нас? - Сириус усмехнулся, но в этой усмешке была горечь. - Или она всё еще злится за то Рождество в семьдесят пятом. Она всегда была упрямее нас двоих вместе взятых.
Мама медленно встала и подошла к окну. Она встала в тени, так, чтобы её не было видно с улицы, но чтобы она могла видеть его. Моего дядю. Своего брата. Свою кровь. Своего близкого человека.
Она коснулась стекла кончиками пальцев - ровно в том месте, где с той стороны была голова Джеймса. Разделенные слоем стекла, кирпича и девятнадцатью годами лжи.
- Уходи, Джейми, - прошептала она так тихо, что даже я едва услышала. —- Уходи, пока я не сорвалась.
В этот момент Сириус сделал шаг к двери. Я инстинктивно схватила гитару, готовая ударить акустической волной, если они попытаются ворваться. Но Джеймс остановил его. Он положил руку на плечо другу и покачал головой.
- Нет. Не сейчас. Если она хочет играть в «Швецов» - пусть играет. Но завтра на платформе я не спущу с этой девчонки глаз.
Они простояли там еще минут десять. Просто стояли в снегу, охраняя наш покой, о котором мы их не просили.
Джеймс достал из кармана пачку сигарет, закурил, и дым поднялся к нашему окну, смешиваясь с запахом нашего какао. Для мамы это был запах её детства - табак Джеймса и кожаная куртка Сириуса.
Когда их шаги окончательно стихли, и они трансгрессировали (звук был коротким, как щелчок пальцами), мама бессильно опустилась на пол. Гитара выпала из её рук, издав протяжный, стонущий звук.
- Они знают, - сказала я, садясь рядом с ней. - Они всё поняли, мам.
- Знают, - согласилась она, вытирая слезы, которые всё-таки прорвались. - Но они дали нам право на первый шаг. Они не ворвались с обыском, не вызвали Министерство. Они просто... пришли проведать.
Она посмотрела на меня, и в её взгляде я увидела новую решимость.
- Эми, завтра ты едешь в Хогвартс. Но теперь ты не будешь прятаться.
- В смысле? - я опешила. - Ты же сама говорила...
- Хватит. Если Джеймс и Сириус нашли нас в Кэмдене, значит, Амбридж - это меньшая из наших проблем. Завтра на вокзале ты не будешь убегать. Если они подойдут - отвечай. Если Сириус заговорит о гитаре - скажи правду. Время Швецов вышло, Эми. Наступает время резонанса.
Мы просидели остаток ночи, упаковывая мой сундук. Но теперь это не было бегством. Мы складывали вещи, как воины, готовящиеся к параду. Мама достала из потайного отделения чемодана старый гриффиндорский шарф - настоящий, с вышитыми инициалами «A.P.».
- Надень его завтра, - сказала она. - Пусть это будет их первым ответом.
Рождество в Кэмдене закончилось в тишине, но эта тишина была беременна бурей. Мы не раскрылись в ту ночь, но мы позволили им нас найти. А в мире магии «найти» — это уже наполовину «победить».
Я засыпала под утро, зная, что через несколько часов на платформе Кингс-Кросс мой мир окончательно и бесповоротно изменится. И мне почему-то больше не было страшно.
__________________________
Вот такой вот сумасшедшее рождество.