поезд до тебя.

Сцена в подъезде тянулась уже третий дубль. Воздух — тяжёлый, лампы гудят. Аня держится за перила, пытаясь поймать дыхание.

— Ну, давай, — режиссёр сдержанно кивает. — Сыграйте живее. Она — в отчаянии. Он — в гневе.

Паша подходит ближе. В его взгляде — злость, почти настоящая.
Аня едва успевает сделать шаг вниз.

— Отпусти! — выкрикивает она по сценарию.

— Замолчи! — срывается он, и, увлёкшись, толкает.

Толчок выходит слишком сильным.
Нога скользит по ступени, каблук цепляется за край, и всё будто замедляется.
Холодный металл перил выскальзывает из руки.
Воздух вылетает из груди, и тело падает.

Удар — глухой, звонкий, будто всё эхо лестницы ударило в уши.
На секунду — тишина.
Кто-то выкрикивает «Снято!», но звук тонет в общем шуме.

Аня не двигается.
Сначала просто не понимает, что произошло. Потом — вспышка боли в боку, горячей, дерзкой.
Кто-то уже спускается вниз — режиссёр, оператор, Ваня.

— Аня! — голос Вани резкий, испуганный. Он хватает её за руку. — Ты слышишь меня?

Она кивает, но губы дрожат.
— Я... не могу вдохнуть...

Паша стоит наверху, белый как мел.
— Я не хотел, клянусь... я просто...

Режиссёр кричит кому-то:
— Скорую! Быстро!

Ваня осторожно поднимает её, прижимая к себе, будто боится, что она снова упадёт.
— Тихо, всё, тихо... — шепчет. — Сейчас всё будет.

Аня наконец делает глубокий вдох, всхлипывает — и только тогда слёзы прорываются наружу.
__

Перед входом в больницу холодно. Вечер уже сгустился, асфальт блестит после дождя.
Аня сидит на лавке у приёмного покоя, в одной руке бумажный пакет с документами, в другой — ничего, потому что правая рука теперь в гипсе и подвешена на белом бинте.
Она смотрит перед собой — пусто, неподвижно, будто не до конца верит, что всё это случилось.

Дверь открывается, и изнутри выходит Ваня.
— Всё, оформили, — говорит он тихо. — Можно ехать.

Аня кивает. Он присаживается рядом. Пару секунд — просто тишина, только машины где-то вдали.

— Больно? — наконец спрашивает он.
— Не очень.
— Угу. — Он чуть наклоняется, поправляет край её шарфа, чтобы не задевал гипс.

Она выдыхает, не глядя на него:
— Всё как в каком-то дурном сне. Только... настоящий.
— Сны так не болят, — отвечает он спокойно. — И не пахнут йодом.

Аня усмехается, коротко, устало.
— Я всё время думала, что если что-то случится, я справлюсь. А сейчас просто... не знаю, как держать ложку.

Ваня медленно берёт её здоровую руку, чуть сжимает.
— Ничего. Научимся. Вместе.

Она впервые поднимает взгляд. Глаза блестят — не от слёз, а от какого-то странного спокойствия.
— Ты ведь мог уйти, — тихо говорит она. — Все ушли. А ты остался.
— А куда? — он улыбается едва заметно. — Я же не просто партнёр по съёмке.

Пауза.
Она опускает голову, шепчет:
— Я испугалась.
— Я знаю.
— И ты... не злишься?
— На кого? — он мягко качает головой. — Всё уже прошло. Главное — ты здесь.

Она глубоко дышит, и впервые за день отпускает всё, просто сидит рядом, слушает, как рядом шуршит его куртка и ровно дышит человек, который не ушёл.

Через минуту он поднимается:
— Пойдём, я вызвал машину.
— А больницу оплатил кто?
— Неважно. Потом обсудим. Сейчас — домой.

Он помогает ей встать, поправляет ремень сумки, и когда они идут к машине, Аня чуть сильнее прижимается к его плечу.
Не потому что больно — потому что теперь можно.
__

⸻

Дверь квартиры захлопывается тихо.
Тепло. Пахнет чем-то привычным — ванилином и чистым бельём.
Аня сбрасывает кроссовки, с трудом расстёгивает куртку, и тут же морщится — неловкое движение отдаёт в руку болью.

— Эй, не геройствуй, — Ваня тут же рядом, аккуратно снимает с неё куртку. — Всё, сиди, я сам.
— Да я могу, — упрямо бурчит она, но садится.

Он быстро ставит чайник, достаёт из шкафа плед.
— Тебе холодно?
— Немного.
Он укрывает её пледом так, чтобы гипс не зацепился.
— Красиво, — улыбается она. — Как в рекламе: заботливый мужчина и беззащитная дура в гипсе.
— Ну, дура — это ты сказала, — отвечает он спокойно, — а беззащитная ты только на вид.

Она улыбается, чуть склоняя голову.
— Всё время пытаешься меня переубедить.
— Нет, — мягко говорит он, наливая чай, — просто напоминаю, кто ты есть, когда забываешь.

Он подаёт ей кружку. Она берёт её левой рукой, криво, но всё-таки.
Пахнет мятой и чем-то тёплым.

— Знаешь, — тихо говорит она после паузы, — когда ты был в больнице... я почему-то боялась, что уйдёшь, пока я не вижу.
— Что я, по-твоему, трус? — усмехается он. — Я же сказал — останусь.

Она смотрит на него чуть дольше, чем нужно, и вдруг смеётся. Настояще.
— Что? — удивляется он.
— Просто... — она прижимает кружку к губам, — это всё так нелепо. Я упала, сломала руку, а ты теперь ходишь за мной, как мама с пятиклассником.
— Это ты сейчас про мою заботу или про твоё нытьё?
— Про оба.

Он улыбается, глаза теплеют.
— Пусть будет так. Зато впервые за неделю ты смеёшься.

Аня опускает голову, упрятывая улыбку в кружку.
— Наверное, потому что впервые спокойно.
— Вот и отлично. Пусть так и будет, — отвечает он тихо, садясь рядом.

Она чуть наклоняется к нему, осторожно, чтобы не задеть руку, и кладёт голову ему на плечо.
И они просто сидят. Молча.
Телевизор где-то шепчет новости, чай остывает, а мир наконец перестаёт спешить.
______________________
хахахаха, у нас аня теперь нытик чучуть