19
Спустя некоторое время 👐🏻
Будильник не звонит. Его заменяет лёгкий толчок под ребро — так наше «пузожитель» напоминает о своём существовании с первыми лучами солнца. Я ещё не успеваю открыть глаза, как чувствую его руку. Тёплая, немного шершавая ладонь уже лежит на моём животе, терпеливо ждёт. Коля спит на боку, прижавшись ко мне спиной, но его рука всегда на посту. Как только наша Мира (или Лёва — спор всё ещё не решён) шевелится, его пальцы начинают нежно водить по коже, шепча что-то сонное и неразборчивое, но невероятно нежное: «Тихо ты там, бандит. Мама спит».
Потом он встаёт первым, чтобы «не будить нас». Я слышу, как он на цыпочках крадётся на кухню, включает кофемолку, приглушая звук полотенцем. Через двадцать минут он возвращается с подносом: чашка моего любимого чая с имбирём (от тошноты), пара тостов с авокадо, разрезанных забавными фигурками, и маленькая записка-стикер на тарелке: «Для самой красивой мамы и её попутчика. Люблю вас. К.».
Он уходит на совместный стрим с Сережей и компанией, но его присутствие остаётся в десятке напоминаний в телефоне («Выпей воды», «Не сиди долго за пианино», «Положи ноги на пуфик»), в заранее нарезанных в контейнере фруктах в холодильнике и в огромном, нелепом тапочке-лисе, который он перед уходом торжественно водружает мне на ногу, когда я сижу за ноутбуком. «Чтобы одна нога в тепле была, пока я не вернусь»
Вечером по приходу жениха кухня превращается в наше общее, слегка хаотичное творческое пространство. Я, с животом, который уже не позволяет подойти к столешнице вплотную, получаю роль главного по соусам и дегустатору. Я стою у плиты, помешивая что-то в сотейнике, а он, сняв пиджак и закатав рукава, с эпической серьезностью рубит зелень или чистит картошку.
– Коля, солёно! – делаю я глоток бульона.
– Не может быть! – он бросается ко мне, берёт ложку из моих рук и пробует. – Золото, это же вода практически! Ты со своими гормонами всё пересолила!
– А мне нравится! – упрямо тяну я, и мы спорим пять минут, пока он не добавляет в кастрюлю картофелину «для баланса».
Мы постоянно сталкиваемся в маленькой кухне: он тянется за специями надо мной, я прохожу у него за спиной, чтобы взять тарелку. Каждое такое столкновение заканчивается поцелуем в макушку, в шею, в плечо. Он никогда не даст мне поднять что-то тяжёлое или наклониться — всё «опасное» делает сам, ворча: «Отойди, это не для тебя сейчас». Атмосфера наполнена запахами еды, смехом и его заботливыми окриками: «Сиди! Я сам!»
-
После ужина, пока он моет посуду, я включаю на колонках тот самый плейлист — «для самого важного дня». И начинается наша вечерняя дурацкая традиция.
– Мадам, – говорит он, вытирая руки и делая театральный поклон. – Могу я пригласить вас на репетицию первого танца?
И мы начинаем «репетировать». Под медленную балладу он обнимает меня, стараясь аккуратно обхватить мой изменившийся силуэт, и мы медленно кружимся посреди гостиной. Он шепчет на ухо не слова песни, а свои комментарии: «Смотри, тут я, кажется, наступлю тебе на ногу. Настоящая свадьба, ничего не скажешь» или «О, а тут мы должны буден сделать кульбит. Ты готова? Нет, не готова. Забудь».
Потом он становится напротив меня, берёт мои руки в свои и с пафосным выражением лица начинает: «Дорогая Злата...»
– Жених, не переигрывай, – прерываю я его, стараясь не смеяться.
– Извините. Дорогая, любимая, единственная... ты согласна... – он делает долгую, комичную паузу, глядя мне в глаза, – ...согласна немедленно получить массаж стоп и лечь спать, потому что завтра рано вставать?
– Согласна! – хором кричим мы оба, и он подхватывает меня на руки (очень осторожно, с серьезной инструкцией «держитесь за шею, пассажир») и несёт в спальню, приговаривая: «Потому что настоящий муж — это тот, кто не только красиво говорит, но и ноги жене на ночь мажет кремом от отёков».
И засыпаем мы снова вместе — его рука на животе, мой затылок на его плече. В этом будничном дне не было ничего грандиозного. Не было колец из пасти венчального пирога или репетиций с шаферами. Была только простая, плотная, повседневная любовь, вшитая в каждую мелочь: в записку на подносе, в спор из-за соли, в смешной танец в носках. И в этой простоте было больше волшебства, чем в любой самой пышной сказке. Потому что это было наше. Настоящее. Навсегда.