Первое послание
Тоска. Каждый день. С самого утра и до самого вечера. И все по кругу. Вся эта тоска, все отчаяние, безнадежность – замкнутый круг. И кажется, что конца этому не будет.
Прошло уже десять месяцев с того момента, как я покинула Сеул, и с того времени, как я кричала от раздирающей боли в самолёте, давясь слезами и отчаяньем. Я потеряла его, сама отпустила, обрекая нас двоих на страдания.
Сегодня пятница и я возвращаюсь домой на военном самолёте из Пакистана, в котором прожила под прикрытием последние четыре месяца, надеясь хоть немного притупить чувства, но всё только росло, удваивалось, поглощая изнутри. Наверно, это и есть моя кара - любовь к одному человеку в этом мире, но невозможность находится даже рядом. Интересно, как ты там, Хенинкай?!
Здание ЦРУ встретило меня как всегда отсутствием достаточных мест для парковки и запахом кофе, стаканчик которого уже являлся постоянным атрибутом служащих агентства. Оставив свою машину на личном месте отца, я направилась внутрь здания, ловя не слишком одобрительные взгляды на себе. Джинсы, туфли на каблуке и белая борцовка с вырезом полностью шли в разрез с дресс-кодом этого места, но мне плевать.
Восьмой этаж, где располагался центр внешней разведки и мой кабинет, как всегда стоял на ушах. Кто-то просматривал видео со спутников, несколько агентов расшифровывали телефонные переговоры президента Египта и посла Ливии, а я же, просто кивнув, прошла в свой кабинет.
- С возвращением, мисс Бреннан, - улыбнулась мне девушка лет тридцати, слишком давно работающая моим помощником.
- Добрый день, Обри, - я приподняла уголки губ в вымученной улыбке в ответ.
- С корабля на бал, как говорят?
- С самолёта, на работу, - пожала я плечами, забирая из её рук почту для меня и скрываясь в кабинете. – Сделай мне кофе, пожалуйста, - крикнула я.
Счета, открытки, поздравления с днём рождения, про который я совершенно забыла, и два светло персиковых конверта из плотной бумаги с печатями и марками Южной Кореи. Это он, это точно он...
Не могу, из рук падает всё, а я безвольно опускаюсь на колени, вновь сотрясаясь в беззвучных рыданиях, не замечая того, как сильные мужские руки сжимают хрупкое истощенное тело.
- Доченька, тебе больно? – сильные руки гладят спину, стараясь успокоить.
- Мне страшно, ведь я больше не вижу смысла и целей в жизни. Я больше не могу так. Отправь меня куда-нибудь, где я смогу снова притвориться другим человеком, перестать быть собой, запрещу думать о Сеуле и о нём, - срываюсь на очередную истерику.
- Ты только что вернулась, и я не отправлю тебя даже в соседний штат, пока ты не отдохнёшь. Возьми две недели отпуска и просто разберись в мыслях.
- Я свихнусь в четырёх стенах, - отчаянно машу головой, но ладони на щеках вмиг фиксируют конечность.
- Отдохни, прошу, а то я уже измучился, беспокоясь о тебе.
- Прости, пап. Прости, что из-за меня тебе плохо.
- Я люблю тебя, дочь, и тебе не за что извиняться, - осторожный поцелуй в лоб и я сдаюсь.
- Хорошо, я немного побуду дома и отосплюсь, - вытирая слёзы и поднимаясь на ноги, я уверенными шагами покинула кабинет, сжимая в руке два конверта.
Мне совсем ничего не хочется. Если бы я могла, то я бы весь день спала, но даже этого я не могу, поэтому покупаю в магазине две бутылки виски и не спеша возвращаюсь в огромный, но такой пустой дом. Моя голова особо не наполнена размышлениями, как и в душе, там пустота переполненная болью. Мне просто всё равно. Я не вижу что за окном, там уже давно висят тёмные, пыльные занавески. Иногда слышно как проходят люди. Они о чём-то говорят или смеются. Редко сигналят машины, предупреждая велосипедистов. Но мне всё равно. Мне хочется просто лежать. Хочется просто, что бы тебя никто не трогал. Хочется, чтоб горечь алкоголя, забрала горечь душевную.
Допиваю первую бутылку и падаю, опираясь спиной на каркас большой белой кровати с резной спинкой и балдахинами. Стараюсь зацепиться хоть за что-нибудь, но взгляд всё равно падает на сумку, из которой виднеется персиковая бумага и руки безвольно тянутся к ней.
Как можно аккуратней вскрываю конверт, доставая лист бумаги, исписанный аккуратным почерком, его почерком. Плачу, но начинаю читать, разбирая буквы сквозь пелену слёз.
«Малыш, здравствуй!
Думаю, ты удивишься этому письмецу, но ты же знаешь, я умею выражать чувства только через музыку.
Много раз писал тебе письма, но решился отправить только это подобие в начале марта. Я знаю, что не получу ответа, но я просто хочу чтоб ты знала – я не забыл! Я надеялся, что ты напишешь или позвонишь, но спустя полгода я смирился. Решил, что не стоит вмешиваться в твою личную жизнь. Кто я тебе? Очередная цель, задание. Знакомый, с которым когда-то вместе радовались жизни, гуляли, мечтали, смеялись, дружили. Помнишь, ты просила стать другом?! Может именно поэтому я решил ещё раз напомнить о своём существовании, ведь что не говори, между нами было взаимопонимание и чувства.
Меня всегда отличало жизнелюбие и оптимизм, а сейчас я чувствую, что уперся в какую-то невидимую стену, жизнь теряет смысл. В чём дело?
Малыш, этот вопрос уже давно не даёт мне покоя. Меня вот уже несколько месяцев окружает полоса невезения. Я не могу петь, петь как раньше, ведь я уверен, что ты больше не слушаешь мой голос, не дрожишь от любимых мелодий. Всё валится из рук...
Что делать? Думал уехать или отправится служить в армию, но меня не отпустили, а для армии слишком много противопоказаний. А ещё здесь остались воспоминания о тебе. Помнишь, как мы просыпались рядом? Эти мгновения – счастье.
Мне кажется, я теряю веру в людей, становлюсь каким-то озлобленным, жестоким от личных неудач.
Вот такое получилось письмо. Я вроде бы выговорился, и стало немного легче. Хотя не уверен, получишь ли ты это письмо.
Я умоляю, выйди хотя бы с Крисом на связь, ведь знать о том, что ты жива и здорова, для меня самое большое счастье.
Я, как и прежде, безумно люблю тебя, моя девочка.
Только твой, Кай-а. »