Любовь в пустоту[Мадара и Т/и]

01:03 ночи.

Телефон зазвонил резко, будто выстрел в тишине. Мадара не спал — просто сидел в темноте, уставившись в выключенный экран ноутбука. Его рука без колебаний потянулась к аппарату.

— Мадара, — в голосе Хаширамы слышался неестественный напор. Он говорил быстро, почти спотыкаясь на словах. — Мито сейчас со мной. Она говорит, что Хикари не вышла на ночную смену. Мы звоним, она не берёт. Никто не знает её адрес...

На той стороне повисла пауза, короткая, но тяжёлая.

— Скоро буду. — спокойно, без тени паники ответил Мадара, но пальцы его уже сжимали ключи так, будто они могли что-то изменить.

Сигнал завершился. Тишина вернулась.

Мито всё ещё смотрела на экран, где только что мигали цифры вызова, и теперь будто не верила, что всё это происходит. Она медленно подняла взгляд на Хашираму — тот молча сидел рядом, скрестив руки, будто сдерживая тревогу.

— Я всегда думала, что мне на неё всё равно, — тихо сказала Мито, словно только сейчас это поняла.
— Не больше чем просто коллега. Но с каждым днём, глядя на неё, я вижу... она ведь не человек для всех. Хикари — инструмент,«Операционная машина»

Хаширама кивнул, но глаза у него оставались серьёзными, почти отстранёнными.

— Мне кажется, она знает, что её так воспринимают... и ей всё равно.

— Ей было всё равно всегда, — ответил девушка, чуть тише. — Даже тогда, когда она переставляла органы отца к своей матери. Пыталась спасти их обеих — не успела ни одну. И теперь даже не помнит их лиц. Только холодные отчёты.

Мито отпила из стакана, в котором остыла почти нетронутая зелёная сенча. Вкус был горьким, как и ночь.

— Она никогда не считала меня своей подругой. И я её тоже. — Узумаки смотрела в окно, откуда открывался вид на тускло подсвеченный город, безмолвный и равнодушный.
— Но, может, в этом её смысл. Бог создаёт таких людей, чтобы они показали нам, что не все, кого мы называем друзьями, таковыми и являются. Смотря на неё, я научилась отличать настоящих людей от просто знакомых.

В кабинете снова повисла тишина. Только за стеклом мерцал неон. Где-то там — в этой тёмной паутине улиц и окон — была она. Одна. И, возможно, уже на грани.

***

Взгляд Мадары метался по затемнённой квартире. Здесь было всё как всегда: безжизненно, холодно, будто из воздуха вычеркнули само понятие «присутствия». Но не хватало чего-то важного — той лёгкой тени, того дыхания, которым она наполняла пространство, даже если молчала. Она растворилась, как будто сама тьма проглотила её.

Он проверил всё. Кухня, гостиная, спальня. Даже её рабочее кресло стояло пустым, с чуть примятым пледом, словно она недавно покинула его в спешке. И оставалась только одна комната — ванная.

Подойдя ближе, он дёрнул за ручку. Закрыто.

— Открой, — сказал он почти привычно-ровным тоном, но за этой внешней спокойностью чувствовалась растущая тревога.

Молчание.

И тогда что-то оборвалось в нём. Щелчок — но не в механизме, а в нити терпения. Он резко сжал ручку, и вместе с замком та с треском поддалась его силе. Дверь распахнулась.

На холодной плитке, среди рассыпавшихся предметов и перевёрнутой аптечки, лежала она. В чёрном худи, с такого же цвета прядями, раскинутыми по полу, как чернила. Глаза её были закрыты, лицо — бледное, почти мертвенное.

— Хикари? — произнёс он, в первый раз позволяя себе назвать её по имени. Оно сорвалось с губ неожиданно и непривычно. Так просто,сложно. Он ведь всегда боялся спутать её имя с другим. С теми, кто ничего не значил. А она — значила.

Её веки дёрнулись. Она пришла в себя. Но когда её взгляд столкнулся с его лицом — в глазах вспыхнул ужас. Азуми вжалась в стену, будто увидела не человека, а демона. Расширенные зрачки, паника, сбившееся дыхание.

— Хикари... — мягче. Почти шёпотом.

Но она его не слышала. Она видела не его. Голоса в голове, уродливые тени, стоящие за его плечом. Шёпоты. Угрозы. Воспоминания, которые кусались, как псы. Она закрыла уши, глаза, скукожилась, будто девочка, которая боится монстра из шкафа. Но чудовище было в ней.

Мадара всё понял без слов,ему даже не нужно было подтверждений.

— МДМА, — выдохнул он, глядя на подрагивающие пальцы, на пустой, затуманенный взгляд.

Он знал это состояние. Видел тысячи таких. Но в этот раз было иначе — потому что это была она. И она смотрела на него, как на палача, а не как на человека, который только что выломал дверь, чтобы её спасти.

— Девочка... да ты хуже обычных наркоманов, — проговорил он почти с усмешкой, не громким смехом,не без доли ярости, потому что эта ярость была защитной. От бессилия. От нежелания признать, что именно она позволила себе дойти до такого.

Хикари вздрогнула, когда он поднял её на руки. Сопротивлялась — как могла. Но была слишком слаба, чтобы вырваться. Он уложил её на диван, достал аспирин из кармана,который взял по дороге,ведь как врач знал,что должно помочь. Но не как врач — подал ей воду, сдерживая раздражение, когда она попыталась отползти прочь. Как будто он был частью её кошмара.

— Пей, — сказал он. — Иначе залью насильно.

Судорожно. Хикари сделала это. И только спустя несколько долгих минут, когда её дыхание стало ровнее, а взгляд — чуть более осознанным, он позволил себе сесть. На кресло рядом. Просто наблюдать.

Всё это время он думал, что справится. Что сможет быть для неё кем-то значимым. Но теперь... теперь он смотрел на неё, как на сломанную стеклянную куклу, которую кто-то изуродовал изнутри.

Ей нужен был воздух.

Он снова взял её на руки. Она уже не сопротивлялась, лишь дрожала всем телом, как побитое животное. Он донёс её до машины, аккуратно усадил на пассажирское сиденье, пристегнул ремень. Двигатель завёлся.

Машина тронулась с места.

А внутри Мадары что-то треснуло. Тонко. Почти незаметно. Но навсегда.

***

Машина остановилась на обочине. Серебристо-серый асфальт уходил вдаль, а над холмами медленно разливался свет города — холодный, бесконечно далёкий, будто отражение жизни, которой они когда-то принадлежали, но давно потеряли право в ней быть. Было тихо, лишь редкие порывы ветра срывали снежную пыль с веток.

Зима не щадила. Но Мадара всё равно открыл окна. Холодный воздух ворвался в салон, резанул кожу, заставил девушку, лежащую на пассажирском сиденье, чуть дрожать. Он смотрел на её лицо. Она — в окно. И никто из них не пытался первым нарушить молчание.

Мадара сидел за рулём, опершись локтями на колени, всматриваясь в городские огни. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз таился шторм. Рядом, на пассажирском сидении, как будто в другой реальности, полулежала Хикари. Она выглядела спокойной — на поверхности. Но её руки мелко дрожали, будто сердце билось где-то в кончиках пальцев.

– Почему не пришла на ночную смену? – голос Учихи был ровным, почти безэмоциональным, как обычно. Но внутри него уже давно всё не было спокойно. Он знал ответ. И всё же хотел, чтобы она сказала.

Хикари отвернулась, её волосы волной упали на плечо.

— Я прихожу на работу только в том случае, если не накачена, – прошептала она. Без самооправдания и гордости. Просто факт.

— Не хочешь мне что-то рассказать? — произнёс он, не отрывая взгляда от профиля Хикари, в котором что-то пряталось. Что-то важное.

Она не ответила. Только перевернулась на бок, отвернулась в своё окно и прикрыла глаза. Где-то внутри неё начали оживать те образы, что давно стерлись, но теперь возвращались — рвано, болезненно, будто острые осколки.

***

Пульсирующий звук прибора становился всё тише. Аппарат на экране показывал прямую линию. Операция провалена. Под маской — ни слёз, ни паники, только каменное опустошение. Хикари сняла защитный пакет с головы, отбросила перчатки — всё с безмолвной решимостью.

Белый свет операционной ударял в глаза даже через прозрачный пластик защитного щитка. Маска на лице казалась тяжёлой, как бетон. Дыхание сбивалось, но не от усталости — от бессилия.

Руки Хикари были в крови. Не чьей-то абстрактной, а их — тех, кого она любила.

Она медленно сняла перчатки, потом маску. Пальцы дрожали. Хотелось бросить всё это на пол — стерильность, долг, человека в себе — и просто исчезнуть.

Она вышла в коридор. Там, как тень, ждал мальчик с круглыми, ещё детскими глазами. Глаза, которые больше никогда не будут прежними. Он не спросил,а уже знал. Родители мертвы.

— Хикари? — голос сломался на полуслове. Он не проронил ни упрёка, ни слёз. Только тишину между ними, тяжёлую, как смерть.

Она не ответила. Только прошла мимо.

На улице зима. Холод щипал щёки, но внутри — пусто. Не было ничего: ни боли, ни слёз, ни мыслей. Лишь гул. Как будто вся Вселенная взяла и обнулилась.

Сигарета нашлась в кармане сама собой. Зажигалка — тоже. Первый вдох — острый, горький, обжигающий лёгкие. Её шаги были медленными, но неуверенными. Будто ноги не знали, зачем идут.

"Ты не виновата."
Голос брата. Маленького, 12-летнего. Но он звучал так, как будто это взрослый человек говорит девочке, что она должна выжить.

Хикари не слышала его. Его слова не пробивались сквозь её внутреннюю сирену — ту, что вопила ей на ухо: "Ты подвела. Ты не спасла."

Красный свет светофора. Машина мчится. Сигнал. Свет фар, как небесный прожектор. Хикари идёт прямо — не замечает, не реагирует.

И вдруг — толчок.

Мир перевернулся. Он упал. Она— нет.

Брат лежал на дороге. Маленький. Сломанный. Но улыбающийся. Даже сейчас.

***

— Зачем... ты это сделал... — она не кричала, а хрипела. Голос дрожал, будто срывался с обрыва.

— Потому что ты ещё нужна людям, — шептал он. — Ты спасёшь... ещё много жизней...

Он умер у неё на руках. И в тот момент небо внутри неё оборвалось.

Хикари подхватила его тело, дрожащими руками прижимая к себе. И побежала — на автопилоте, сквозь снег, слёзы и чужие крики. В сторону больницы, которую ненавидела всем сердцем. В то самое место, где у неё отняли родителей.

Но как спасать других, если не смогла спасти своих? Как жить, когда всё, что ты лечишь, — чужое, а не своё?

— Я ничего не помнила. Ни лиц, ни имён. Только пустоту. Амнезия от сильного стресса, — тихо сказала она, всё ещё глядя вдаль. — Но тогда, в клубе... когда я коснулась тебя... я на секунду вспомнила его лицо.

Молчание.

— Тебе не интересно, как умерли твои родители? — вдруг спросил Мадара, ровно, без оценки, будто проверял, осталась ли в ней та боль.

Хикари усмехнулась. Грубо, даже жёстко, как будто высмеяла себя.

— Думаю, они были мне не так дороги, раз я не беспокоюсь о них.

Новая сигарета — щелчок зажигалки, серо-голубой дым. Её взгляд теперь был серьёзен, почти ясный:

— Я поняла, что теряю всех, кого считаю близкими. А потом... забываю. После их смерти — забываю всё, что связано с ними. Словно мой мозг стирает их, чтобы я не сошла с ума... — Хикари усмехнулась, но в её голосе слышалось отчаяние,–Это, наверное, и есть моя плата за талант. Бог не даёт ничего даром, не так ли?

Мадара слушал её, будто смотрел в пламя: невозможно оторваться, но каждое слово — ожог.

– Поэтому, – продолжила она, открывая дверь машины, – пожалуйста... оставь меня. Пока ещё не поздно.

Но он даже не дал её пальцам коснуться асфальта.

Одним движением схватил за рукав и рывком притянул обратно, захлопнув дверь. Впервые он позволил себе такую прямоту — не как врач, не как друг, а как человек, который не может больше притворяться.

— Я не боюсь умереть, – прошептала он,глядя в стекло. – Я боюсь лишь потерять тебя.

Учиха не отвёл глаз. Он смотрел на неё, не как на пациентку. И даже не как на человека, которого хотел бы спасти. Он смотрел на неё так, будто только в её изломанной, разрушенной душе он находил своё отражение. В её боли — свою.

Хикари отвела взгляд. Губы дрожали. Она прикусила их, сжала кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони.
А потом — всего одна, крошечная, но настоящая слеза скатилась по щеке впервые за эти семь лет.

Хикари Азуми осталась.

Не хотела,но осталась.

И впервые — не потому, что некуда идти. А потому что рядом сидел тот, кто впервые не хотел отпускать.