Любовь в пустоту[Мадара и Т/и]

Новый день — с таким же вкусом табака во рту, с той же пустотой внутри.
Ординаторская была ещё полупустой. Смена не началась, коридоры дремали в ожидании беготни. В комнате — лишь шелест глянцевых страниц, которые лениво перелистывала Мито, сидя, поджав под себя ноги. Хикари молча смотрела в стену. Та — ни на что не отвечала.

– Мито, сто тысяч не найдётся? — вдруг произнесла она, не отрываясь от серого пятна на обоях. Голос её был ровным, даже слишком.
– У карты лимит закончился, нужно обновить. А налички нет. Суставы ноют, надо дозу купить.

Мито даже не вздрогнула.
– У меня сейчас с деньгами туго, – ответила она, переворачивая страницу. Как будто Хикари просила у неё не наркотики, а жвачку.
Та кивнула.

– У кого ещё можно занять... карта только через неделю придёт... – задумалась девушка, снова устремив взгляд в стену. Её голос будто терялся в пустоте.

– У Учихи займи. Он же мультимиллионер. Что для него — сто тысяч? – Мито хмыкнула, закладывая журнал.

– Так вот почему он элитные сигареты курит...

Мито приподняла бровь и с ленивой полуулыбкой бросила:
– Ты определяешь статус людей по их сигаретам?

– Ну да. – На её ответ Узумаки засмеялась, прикрыв рот рукой.

И в эту минуту, будто судьба решила подслушать, в ординаторскую вошли Хаширама и Мадара. Первый — с вечно живыми глазами, второй — с вечно мёртвыми.
Хикари бросила на Мадару взгляд и кивнула. Тот не ответил. Как будто её не существовало.

Они прошли внутрь и опустились на диван. На столе — бумажные стаканы с кофе. В комнате стало тесно от их молчания.

И тут — дверь снова открылась.

Вошёл он.
Директор этой частной больницы, Ватанабэ Ямадзаки. Его шаги были как удар по полу, взгляд — как скальпель.
Он оглядел комнату — и замер на ней.

Шаги — быстрые, хищные. Его тень упала на её лицо.
– Высокоуважаемая Хикари... что вы творите у меня в больнице?! – его голос ударил, как пощёчина.
Она медленно повернулась. Вместо ответа — сигарета, прикуренная прямо у него перед лицом.
Глубокая затяжка — и дым в его глаза. Без стыда, без страха. Как вызов.
– Господин Ватанабэ, я не понимаю, о чём вы, – промолвила она, обмахивая воздух, словно отгоняла надоедливого комара.

– Из-за вас умерли двое рабочих! – рявкнул он, делая шаг ближе.
– Вам не нравится, что я отлично выполняю свою работу? – лениво спросила она. – Пациентка осталась жива.

– Но какой ценой, Хикари-чан... – его голос надломился. Он опустился в кресло, устало прикрыв лицо рукой.
Мито молча подала ему воду.

– Юки... тоже чья-то дочь. А Накамура — единственный сын бывшей нейрохирургини, что ушла на пенсию до твоего приезда...
Он сделал глоток, его губы дрожали.

– Как я посмотрю в глаза их родителям?.. Если бы не твоя упрямость...

– Тогда бы я уволилась, – отрезала она. Голос — словно нож по стеклу.

Ватанабэ поднял глаза. Смотрел так, будто впервые увидел в ней не врача, а монстра.

– Не забывайте о нашем договоре, – сказала она, вытащив из кармана помятую бумагу. Швырнула её на стол. – Здесь стоит ваша подпись. Я действую по своим правилам.

Сигарета — на пол.
Под подошву — и хрустящий конец.

– В тебе не осталось ни капли человечности, Хикари... Что я жду от человека, которая даже своих друзей не пожалела...

Тишина.

Она замерла, как будто эти слова задели.
А может, и нет.

– У меня нет друзей, – сказала она и вышла, не оборачиваясь.

За дверью остался запах дыма, тяжёлое дыхание Ватанабэ и полная комната — молчания.
Даже Мадара не сказал ни слова. Только посмотрел на дверь, из которой ушла та, кого он не мог расшифровать.

Восьмичасовой звонок, привычный и равнодушный, разнесся по зданию, как будто кто-то сверху отметил: «Время пришло. Пора работать, будто ничего не происходит».

Мадара поднялся с кресла в ординаторской, бросил рассеянный взгляд на часы и, не сказав ни слова, вышел в коридор. Медленные шаги эхом разносились по пустому третьему этажу.

Он шел к своему кабинету — туда, где порядок, холод, и всё лежит по местам. Где стены белые, а совесть чистая. По крайней мере, у него.

Ключ уже был в руке, когда он заметил: одна из палат в конце коридора — та, что стояла пустой последние недели — была приоткрыта.

Это не было тревожно. Это было... не по распорядку.

Мадара медленно повернул голову, всматриваясь в щель между дверью и косяком. Похоже, там кто-то есть.

Он подошёл, не торопясь. Приоткрыл дверь шире.

Пустая койка. Окно закрыто. Воздух — спертый, как в кладовке, где давно никого не было.

Но стоило ему сделать шаг внутрь — он увидел её.

Хикари сидела на полу, сбоку от двери, почти незаметная, как забытая тень.

На ней была белая водолазка, натянутая на плечи, и поверх — белый врачебный халат с короткими рукавами. Контраст: медицинская чистота и... её тремор.

Левая рука была перетянута резинкой от прививки. Одним концом — в дрожащей правой руке, другим — между зубами. Она натянула её, словно скручивала себе вену в жгут, готовясь к тому, что спасёт... или сломает окончательно.

Плечо обнажено, кожа под ней — почти синяя от холода и тонкости сосудов.

Мадара остался стоять, наблюдая. Потом лениво прошёл вглубь палаты и сел на старое кресло, закинув ногу на ногу.
Улыбнулся.

— И почему я всегда приуспеваю на самый интересный момент... — протянул он с тихим смешком. Его голос был тёплым, почти игривым — и оттого вдвойне пугающим.

Хикари ничего не ответила. Она даже не повернула голову. Её губы плотно сжаты, со лба течет капля пота, дрожащие пальцы ищут что-то на полу.
На кафеле рядом валялись: обгоревшая ложка, шприц с мутноватым раствором, знакомая зажигалка с тремя выцарапанными буквами.

Её дыхание было хриплым, грудь резко поднималась.
Боль, внутренняя ломка — не нуждались в пояснениях.

Мадара наклонился вперёд, глаза лениво блестели в полумраке.

Она наконец подняла голову. Он увидел её глаза — полные муки, злости, упрямства и... одного маленького слова.

— Помоги... — прошептала она.

Слово повисло в воздухе, как нитка дыма.

Мадара не сдвинулся. Ухмылка его только усилилась. Он наслаждался её унижением — нет, её силой унизиться и не сломаться.

Учиха медленно выдохнул, глядя в её глаза.
Какого чёрта она ещё держится?
Как тело, которое вот-вот откажет, ещё борется за своё жалкое, разрушенное "завтра"?
Как её сердце не сдалось раньше?

Он склонился ближе. Присел на корточки. Словно изучал. Словно смотрел на аномалию, которая не должна жить — но жива.

— Я думал, у тебя доза закончилась, а ты нашла ещё откуда-то, — заметил он, как будто обсуждая погоду.

— Пальто не сгорело, — прохрипела она.

Он удивлённо вскинул брови.

— У тебя ещё есть силы разговаривать... — пробормотал он, всматриваясь в её лицо.

В этот момент она подняла взгляд.
Медленно. И вот тогда она поняла.
Что сейчас — находится у его ног. Не как врач. Не как человек. А как сломанная вещь, зависимая, мольбующая — перед ним. Перед тем, кто смотрит на неё, как на очередной случай.

И ей стало тошно.

Но... она всё равно усмехнулась. Криво, искажённо.
Так, будто не позволит ему наслаждаться этим зрелищем до конца.

«ты знаешь,что выглядишь жалко,знаешь что это вижу я и всё равно ухмыляешься?»

Ему стало не по себе. Внутри кольнуло что-то похожее на... раздражение.
Раздражение — на её силу. На её упрямую выносливость.
На то, что она не просит, не унижается — а просто продолжает жить, несмотря на всё.

Азуми уже клонилась к полу, глаза начали плыть.
Он понял: ещё секунда — и она потеряет сознание.

И только тогда, раздражённо выдохнул. Шприц укатился к стене — он поднял его.
Её рука обмякла, резинка свисала. он взял её руку, отбросил в сторону резинку.
Не потому, что хотел помочь.
А потому, что не мог вынести, что она так просто не умрёт. Даже сейчас.

Несколько раз резко прихлопнул по внутренней стороне локтя. Вена показалась. Он не искал — он знал, где она. Хикари откинулась назад, тело чуть дрогнуло, дыхание выровнялось.
Она облегчённо выдохнула.

Учиха смотрел на неё с тем же выражением, с каким хирург вы смотрит на пациента, которого вытащил с того света — не из жалости, а потому что мог.

Мадара поднялся. Ни взгляда, ни сочувствия. Ни жалости.
Он достал из кармана ключ, вышел и запер за собой дверь.

***

Было 18:00.
Небо за окном приобрело тёмно-синий оттенок, город постепенно погружался в вечернюю усталость. Больница пустела, дневной персонал расходился, вечерняя смена поднималась на этажи. Мадара Учиха стоял перед знакомой дверью — той самой, в которую днём зашёл случайно, а теперь возвращался уже сознательно.

Он медленно достал из кармана ключ. Щёлк. Замок отозвался глухим щелчком, и дверь медленно отворилась.

Полумрак. Запах стерильности перемешался с чем-то чуждым — с остатками дыма, железа, боли.

Хикари всё ещё лежала на том же самом месте.
Не сдвинулась ни на миллиметр. Та же поза, та же белая водолазка, на которой на локтях уже проступили складки, белый халат с короткими рукавами сбился на плече. Волосы растрёпаны, лицо бледное, губы слегка приоткрыты. Дыхание едва заметно. Будто мёртвая — но не мёртвая.

Мадара тихо выдохнул, глядя на это зрелище.

— И что же мне с тобой делать... — холодно пробормотал он, прислоняясь плечом к дверному косяку.

Он мог уйти. Мог захлопнуть дверь и исчезнуть, будто и не заглядывал сюда.
Но перед глазами сразу встал отчёт. Слухи. Камеры. А главное — проблемы.
Если её найдут в таком виде...
Скандал, увольнение, штраф, проверки, нервы. Потеря ценного хирурга. Замену не найдёшь за день.

Учиха презрительно скривился. Нет. Только не это.

Он уже собирался шагнуть внутрь, как с пола донёсся шорох.
Хикари вздрогнула. Попробовала приподняться на локтях, но силы оставили её так же быстро, как пришли. Она снова опустилась на холодный кафель с глухим стуком. Глаза её были мутными, но она поняла — он пришёл.

Он тяжело вздохнул и подошёл ближе.
Наклонился, подхватил её за плечи — и без лишних слов приподнял, как тряпичную куклу. Она не сопротивлялась. Сначала. Но стоять не могла — ноги не держали. Тогда Мадара, не церемонясь, просто поднял её на руки и вышел в коридор.

Палата захлопнулась за его спиной.
Пустой коридор встретил их тусклым светом и полнейшей тишиной.

— Отпустите меня! — внезапно закричала она, дрожащим голосом, срывающимся в отчаяние.
Она начала биться в его руках, как пленённая птица, бить кулачками в его грудь.

— Пусти... пусти, я сказала! — Азуми срывалась на крик, но он молчал.
Шёл уверенно, не сбавляя шага, как будто нёс не человека, а пустую раковину.

И только когда она ударила особенно сильно — он остановился.
Молча, не глядя на неё. Затем резко разжал руки.

Она резко упала прямо на пол.
Тяжело, неуклюже. Слишком быстро, чтобы успеть среагировать. Хлопок тела об пол, глухой звук удара локтя, колена, затылка. Белый халат распластался, будто простыня. Тишина.

На мгновение — совсем ничего.

А потом... она зашевелилась. Сначала неуверенно, как насекомое, сбитое с ног. Потом — чуть быстрее, пытаясь опереться на ладони.

И наконец — вскинула голову и заскулила от боли.
Тихо. Тупо. Пронзительно. Так, как плачут только те, кто даже не надеется на сочувствие.

Мадара наблюдал молча. Минуту. Меньше.
Он смотрел, как она скривилась от боли, как дрожит подбородок, как она всё равно стискивает зубы, чтобы не закричать по-настоящему.

И тогда... он усмехнулся.
Тонко, как будто это было смешно.

Холодный свет коридора падал на лицо Хикари, когда она слабо приоткрыла глаза. Тело ныло, пальцы дрожали, в висках стучала боль. Вдруг — знакомый, тяжёлый голос:

— Вставай.

Он подошёл к ней, не торопясь, будто всё ещё сомневался — стоит ли вообще помогать. Но всё же, рывком подхватил под локоть и помог подняться. Хикари снова попробовала опереться на ноги, но её тут же повело. Учиха не выдержал.

Он молча перекинул её левую руку через своё плечо, обхватил её за талию своей рукой — твёрдо, уверенно, как будто прижал к реальности.

— Не падай, — бросил он, хмуро глядя вперёд. Её шаги были тяжёлыми, почти волочащимися, но он не жаловался.

Так, почти в тишине, они спустились с третьего этажа.
Каждый шаг отдавался стуком в пустом вечернем здании. Больница казалась будто замершей, как театр после последнего акта — только тени, только отголоски дневной суеты.

Когда они дошли до первого этажа и вышли на улицу, город уже начал остывать.
Ветер был свежим, обдавал щеки Хикари, принося с собой запах асфальта, пыли и травяных сигарет — возможно, от кого-то из ординаторов. Свет фонарей ложился на её бледное лицо.

Мадара достал ключи, нажал на кнопку, и в темноте раздался короткий писк. Чёрная машина на штрафном месте моргнула фарами.

Он, как всегда, припарковался там, где нельзя.
Плевать. Кто осмелится выписать штраф Учихе?

В этот момент из бокового, рабочего выхода вышли Мито и Хаширама. Оба — с кофе в руках, собирались идти к парковке.

— Это же Хикари?.. — Мито резко остановилась, указав рукой вперёд. В её голосе послышалось удивление и тревога.

— Когда они успели подружиться? — с усмешкой протянул Хаширама, прищурившись. Он чуть склонил голову, наблюдая, как его друг, явно раздражённый, практически тащит девушку к машине.

— Хикари выглядит неважно... Надеюсь, всё хорошо, — пробормотала красноволосая, сжав пальцы на стаканчике, как будто тепло напитка могло согреть её беспокойство.

Хаширама мягко положил ладонь ей на плечо:

— Не переживай. С Мадарой она в безопасности.

Мадара резко повернул голову, уловив взгляд друга. Хмурый, тяжёлый взгляд, как предупреждение: «Даже не думай начинать свои намёки».

Хаширама, будто нарочно, бросил в ответ ленивую ухмылку, которая только сильнее взбесила Учиху.

— Идиот, — пробормотал Мадара себе под нос, не отпуская Хикари. Он крепче сжал её за талию, будто подчеркивая: не его дело, что там у них в головах.

Азуми, уже почти не различающая разговор вокруг, всё же чувствовала — её несли. Словно была грузом. Как бессильная тень самой себя.

А он — шёл, как будто нес часть своей ответственности. Или, может быть, просто не хотел лишних хлопот.

Ни один из них не сказал ни слова. Но между ними — уже тянулась нить. Незримая, болезненная, и почему-то неразорванная.