Озвучивание не поддерживается в этом браузере
51. Затишье перед бурей
Наверное, я должна была обрадоваться этой мысли.
Но не обрадовалась.
Может, и правда? Милые бранятся — только тешатся?
Бывает ведь такое, что говорят одно, а делают совсем другое? Можно сколько угодно проклинать человека, желать ему смерти, но в последний момент прийти на помощь?. Может, это именно их случай?
Я никогда не знала из отношений. Не знала, как они встретились, как познакомились, что их связывало.
Быть может, в Дженни говорили какие-то старые обиды? Или это была ее защитная реакция от сгущающейся вокруг нее боли. Чтобы не впускать боль в сердце, люди иногда становятся жестокими.
Тонкая дымка грусти окутывала мое сердце вуалью, когда я думала о том, что однажды я соберу вещи и покину этот дом, унося в сердце радость за то, что у нас получилось, надежду, что у Чонгука и его супруги все будет хорошо, и щемящую боль от чувств, которые не должна испытывать к подопечному.
Я унесу с собой воспоминания, мечты, несбывшиеся надежды. И пойду дальше. Навстречу своей мечте. Навстречу своей судьбе…
А смогу ли я?
С того момента, как я его впервые увидела, словно кто-то повернул ключ в каком-то странном механизме, всё внутри меня изменилось. В душе зажглась какая-то тревожная искра, смешанная с надеждой и страхом.
Я видела, как оживал взгляд генерала при моем появлении. Я видела улыбку на его лице.
«Не допускай этого! Ты — сиделка. Он — пациент. Пациенты привязываются к сиделкам. Может, он не отдает себе отчета, но ты! Ты должна это понимать. И не должна этого допускать, не должна этим пользоваться» — строго прошептала я себе, словно предостерегая от опасности.
Мой собственный голос здравого смысла стал моим внутренним стражем, напоминанием о границах, которые я должна, должна соблюдать, о рамках, за которые не должна выходить.
Я ведь столько раз могла воспользоваться чувством, которое вызывала у пациентов! И у меня был бы свой дом. Да что там дом! Я бы давно купила то самое поместье! Но я считала, что нельзя пользоваться расположением тех, кто попал в беду, нельзя играть на чувствах пациентов ради собственной выгоды. Поэтому кроме зарплаты и благодарности я не брала больше ничего.
«Не допускай!».
Я буду повторять это каждый день, словно мантру, шепча её в тишине ночи и в суете дневных часов. Эти слова станут моим щитом, моим маленьким протестом против всепоглощающей страсти.
На утро я уже чувствовала, что теперь все будет по-другому.
Я так решила.
И буду следовать своему решению.
Поначалу было сложно. Я старалась избегать взгляда Чонгука, словно боясь, что могу потерять контроль. Я старалась быть ласковой, вежливой, заботливой — будто защищая себя, строила невидимую стену. В мыслях я чертила границу, через которую не должна переступать ни под каким предлогом.
«Сначала расположить к себе, чтобы человек был готов сотрудничать, а потом начинать постепенно отдаляться!», — повторяла я правило.
Работа сиделки напоминает труд мамы, которая учит ребенка делать первые шаги, а сама постепенно убирает руки и медленно отходит в сторону.
Мне казалось, что Чонгук чувствовал изменения.
Я постоянно ловила на себе его взгляд.
Он смотрел так, словно пытаясь прочитать мои мысли, понять мои тайные чувства, найти ответ на незаданный вопрос. Его глаза заставляли моё сердце биться быстрее, даже когда я пыталась вести себя, как подобает хорошей сиделке.
Скрепя сердце, я старалась казаться непринужденной, скрывать свои переживания за маской сдержанности. Но внутри всё было сложнее: я чувствовала, как между нами растёт невидимая нить, притягивающая и одновременно пугающая.
Через неделю мы преодолели весь длинный коридор!
Туда и обратно.
Это было настоящее испытание! Победа, за которую я заплатила ценой собственной нервной устойчивости.
Я переживала за каждый шаг. Болела за генерала всем сердцем.
И вот у нас получилось!
Но, возвращаясь в комнату после этого долгого и трудного путешествия, я не заметила искрящейся радости в глазах Чонгука.
Я искала ее, но находила.
Словно его что-то тревожило.
В то же время его лицо оставалось спокойным, как скала, будто он не делал ничего особенного. А я, радуясь, словно маленький ребёнок, отметила на стене покорённую вершину, поглядывая наверх, где под потолком в сквозняке открытого окна шелестели другие, которые только предстоит покорить.
Мысленно я хвалила себя, восхищалась его мужеством, чувствовала, как внутри разгорается огонь победы, словно пламя в сердце, зажжённое только для него. Вся моя душа наполнилась гордостью за его силу, за его стойкость, за его способность держаться и бороться.
Но, кажется, этой радость была только у меня.
— Ну, это только начало… — произнесла я, вздернув подбородок, и мой голос звучал ободряюще, хотя сердце трепетало, как птица в клетке. — Мы продвигаемся очень быстро! Я думала, что до конца месяца мы только начнём проходить коридор, а тут — уже почти добрались до середины.
«К тому же…» — мысленно добавила я, поглядывая на комнату, — «я не вижу никаких признаков стихийной силы. Ну, только позвякивание люстры. Над головой. Прямо сейчас».
Я подняла глаза, делая ловкий, уверенный шаг к стене, словно пытаясь скрыть свою внутреннюю тревогу за внешней храбростью. В этот момент моё сердце билось так громко, что, казалось, его было слышно за стенами.
Если честно, я была уверена, что дело в зелье. И даже почти смирилась с мыслью о том, что Дженни ищет способ помочь мужу.
Но люстра, которая начала раскачиваться, явно была со мной не согласна!
Чонгук тоже поднял глаза к потолку и его брови нахмурились.
— Итак, сейчас у нас по расписанию обед, — произнесла я, стараясь говорить непринуждённо, хотя внутри чувствовала себя как весёлый тамада на похоронах.
Мой голос чуть заметно дрожал, и я не могла избавиться от ощущения надвигающейся опасности.
— Я хочу спросить тебя, — внезапно произнес Чонгук, и в его голосе прозвучало что-то, напоминающее удар по столу ладонью. — Как долго это будет продолжаться?
Комментарии