Озвучивание не поддерживается в этом браузере
50. Тихий час
Меня резко дернули на кровать и прижали к мягким подушкам. Я даже не сразу поняла, что произошло — всё произошло так быстро, словно тень, скользнула по стенам. И только когда я оказалась среди теплых, уютных подушек, я вдруг осознала, что меня держат крепко, почти как в ловушке.
Чонгук.
Его глаза блестели в полумраке, и в его взгляде таилась некая загадка, смесь силы и уязвимости, страсти и холода. Он заметил моё замешательство, его брови слегка приподнялись, а голос его прозвучал низко, терпеливо, с оттенком недоумения:
— Ты мне скажешь, что тебя так тревожит?
Я почувствовала укол тревоги — тонкий, холодный, как игла, — и вдруг ощутила, как рука его прижала мою руку, словно он хотел утешить или, наоборот, понять.
— Я же сказала, — прошептала я, чувствуя, как сердце колотится в груди, — меня тревожит зелье. Я переживаю, что ректор мог ошибиться… Ну, мало ли? Старость и все такое… Маразм — плохой советчик, — я сделала паузу, стараясь скрыть дрожь в голосе. — К тому же, есть индивидуальная непереносимость, и на каждого зелье действует по-разному…
Чонгук внимательно вслушивался, его лицо было сосредоточенным, а длинные волосы, чуть растрепанные, скользнули по моей щеке. Его взгляд — такой глубокий, что казалось, он пытается заглянуть мне в самую душу.
— Это всё? — спросил он, чуть хмурясь, и его губы тронула тонкая улыбка. — Точно всё?
Я сглотнула, чувствуя, как у меня поднимается волна волнения.
— А что ещё может быть? — тихо произнесла я, стараясь звучать уверенно, хотя внутри всё сжималось от неясного страха.
— Да так, ничего, — проворчал генерал.
— А ваши родные знают о том, что с вами случилось? — спросила я. — Я имею в виду родители и…
— Знают, — произнес он таким голосом, словно вознамерился поставить точку в разговоре.
— И они… — прошептала я.
— Я запретил им близко ко мне подходить. После того, как меня пыталась осмотреть бабушка Вивьен, и когда магия чуть не убила ее, я решил, что это — последняя капля. И будет намного лучше, если они будут держаться от меня подальше, — с горечью произнес Чонгук.
— А письма? — спросила я с надеждой. — Они хоть пишут?
— Каждый день, — произнес Чонгук, а в его голосе послышалась горечь. — Я опасен не только для чужих. Я опасен для всех. Даже для самых близких и дорогих мне людей. Поэтому — только письма.
В комнате повисла тишина, и вдруг послышался его ворчливый голос:
— Ладно. Будешь спать рядом. Тогда первая узнаешь, если со мной что-то случится. Будешь бить тревогу, как только я перестану сопеть тебе в затылок!
Я попыталась встать, но тяжелая рука сверху неумолимо удерживала меня на подушках.
— Так нельзя, — прошептала я, чувствуя, как тревога и желание борются внутри меня.
— Можно, — прохрипел он, и его голос звучал чуть ворчливо, чуть с намеком на иронию.
— Нет, так нельзя, — повторила я, пытаясь вырваться из его объятий.
Мне не хотелось вставать. Нет, ужасно не хотелось. Внутри бушевали противоречия: с одной стороны, профессионализм и здравый смысл, с другой — необъяснимое желание прижаться к нему, почувствовать тепло его тела, услышать биение его сердца.
Я стиснула зубы, ощущая, как профессиональный холод постепенно уступает место внутренней слабости. Щеки пылали, словно я могла сгореть от стыда, а взгляд мой затерялся в потолке.
И ведь нужно было просто встать, извиниться и уйти. Вернуться в кресло, оставить всё как есть. Но я чувствовала, как тепло его тела, шелест дыхания и его желание окутывают меня, словно флисовый плед, и знала, что такой момент может никогда не повториться. Никогда.
Я повернулась лицом к Чонгуку, вглядываясь в его глаза — в эти загадочные, глубокие бездны, где скрывались не только страсть, но и целая вселенная чувств, которую мне так хотелось понять.
И вдруг в памяти пронеслась строчка:
— «Я люблю, не нуждаясь в ответном чувстве!» — и я даже не помнила, кто её написал. Остался лишь обрывок, как нежное эхо, звучащее внутри меня.
Я мысленно прошептала ему:
«Не волнуйся…Ты никогда не узнаешь, что я чувствую на самом деле.»
И от внутренней боли у меня свело горло. Пришлось стиснуть зубы, чтобы побороть этот спазм.
В этот момент я ощущала, как между нами зарождается что-то непостижимое, необъяснимое, — что-то, что может изменить всё. Или разрушить. И сердце моё билось в такт с этим тихим, но мощным ощущением.
Я терпеливо дожидалась, когда он уснет. И вот дыхание стало ровным, рука, удерживающая меня, расслабилась.
Я поняла, что сейчас мне придется делать выбор. А мне так не хотелось его делать! Я смотрела то на спящего, то на свое покинутое кресло, чьи грани очерчивал тусклый лунный свет.
Ну за что? За что такой выбор? Все! Впредь только старушки! И ведь нужно просто встать и уйти! Извиниться и вернуться в кресло. Но я чувствовала тепло его тела, шелест его дыхания и желание остаться здесь, рядом с ним.
Я понимала, что такой момент может никогда не повториться. А я буду его вспоминать, сидя возле какой-нибудь богатой ворчливой старушки, требующей читать любовный роман в лицах и рассказывающей о своей юности.
— Мне очень жаль, — прошептала я, крепко зажмуриваясь. — Если бы ты знал…
Убедившись еще раз, что генерал спит, я осторожно выскользнула из-под его руки, чувствуя внутри такое сожаление, что пришлось стиснуть зубы.
Когда я снова гнездилась в кресле, глядя на очертания комнаты, до меня вдруг дошло, что сегодня в меня ничего не прилетало.
Прямо удивительно!
А. может, в этом нет ничего удивительного? Может, это и есть то самое подтверждение, которое я искала?
Я тут же поморщилась. Нельзя делать скоропалительные выводы по одному дню!
Я посмотрела на часы, понимая, что опасность миновала. Значит, во флаконе был не яд. Значит, это было действительно лекарство.
Значит, Дженни действительно заботится о муже?
Может, мои слова и размышления над ними так подействовали на нее?
Может, она действительно осознала, что была неправа и теперь пытается все исправить?
Комментарии