Не ты
Чай у Хана всегда получался немного странным — то терпким, то слишком сладким, то с привкусом того, что вода стояла в чайнике несколько дней. Но Юна не жаловалась. Она сидела на полу, подпирая спину стеной, обняв чашку обеими руками, как будто грея не только пальцы, но и весь этот момент.
— У тебя тут уютно. Холодно, но уютно, — заметила она.
— Потому что ты не видишь, что за стенами, — тихо ответил Хан, усмехнувшись. — Уют — он до двери. Потом начинается спектакль.
— А ты какой в нём? Актёр? Режиссёр?
— Реквизит, — бросил он. — Молчаливый фон.
Юна хмыкнула и легонько ткнула его ногой.
— Дурак. Ты же знаешь, что ты больше, чем фон.
Он посмотрел на неё. Её глаза были мягкими, внимательными, как у человека, который не хочет ничего исправлять — просто быть рядом. От этого внутри защекотало.
— Спасибо, что пришла.
— Всегда, — коротко кивнула она.
Они сидели на полу, решая задачи по биологии, но всё превращалось в дурачество. Юна рисовала на полях маленьких бактерий с сердечками, Хан придумывал им имена. Он смеялся, так легко, что сам удивлялся, откуда в нём это ещё осталось.
— У тебя появился смех, — сказала она вдруг.
— Что?
— Я помню, ты раньше смеялся по-другому. Смотрел в пол и как будто извинялся. А сейчас — по-настоящему. С горлом.
— Может, это потому что ты рядом.
Юна замерла на секунду. Потом мягко улыбнулась.
— Ну, я, конечно, классная. Но мне кажется, дело не только во мне.
Он хотел ответить, но в этот момент дверь хлопнула. Мгновение — и в проёме возник отец. Сначала тень, потом он сам — тяжёлый взгляд, глухая тишина за спиной.
Юна поднялась.
— Добрый вечер…
— Что ты тут делаешь? — голос был как стальной крюк.
— Мы... учим биологию. Я — Юна. Двоюродная сестра, по линии—
— Мне плевать, по какой линии! — рявкнул он. — Ты не имеешь права быть в этом доме!
— Папа, — Хан поднялся, стал между ними. — Мы просто занимаемся. Ты всегда говоришь, что я должен учиться, вот я и учусь.
— Не умничай. Я вижу, чем вы тут занимаетесь. Девка сидит, чай пьёт. Смех, картинки. А потом ты ноешь мне под дверью, что жить не хочешь!
— Она не «девка». Она моя семья, — голос Хана дрожал, но он не отступал.
— Я решаю, кто тут семья! А ты — жалкое ничтожество, которое только и умеет, что жаловаться. Слезняк!
— Не говорите с ней так, — Хан шагнул ближе. — Не смейте.
Отец замер. В нём что-то щёлкнуло. Он размахнулся — удар пришёлся в скулу. Юна вскрикнула.
— Папа! — крикнул Хан, отступив. Кровь подступила к губе, он вытер её ладонью. Второй удар — в плечо. Он сжал зубы. Не закричал.
— Всё. Хватит, — сказал он. — Хватит! Хватит!
Он тяжело дышал. В груди всё горело.
— Прости, Юна, — выдохнул он. — Я не должен был тебя сюда тащить.
— Хан, пожалуйста, — её голос был тонким, дрожащим.
— Ты не виновата. Это всё — не про тебя.
Он развернулся к отцу. Глаза стали тёмными.
— Вы спрашивали, кто здесь семья. Так вот: точно не вы. Семья — это не тот, кто тебя делает. Это тот, кто остаётся, когда тебе больно.
Пауза.
— Я жил здесь, как тень. Думал, если молчать — перестанет болеть. Но не перестаёт. Потому что боль — не из меня. Она — от вас.
Отец молчал, лицо наливалось злостью. Мать стояла в углу, прижав ладони к губам.
— Вы говорите, что я позор. А вы? Вы хоть раз обняли меня? Хоть раз спросили, как я? Вы видели, как я гнию, и смотрели, как на мебель. Но знаете что? Я ухожу.
— Не вздумай! — рявкнул отец. — Вернёшься через полчаса, как всегда.
— Нет, — тихо, но твёрдо сказал Хан. — Больше не вернусь.
Он схватил куртку, вышел, не оборачиваясь. Только один раз задержался на пороге — встретился взглядом с Юной. Она едва сдерживала слёзы.
— Спасибо, что была, — сказал он.
И ушёл.
***
Он шёл быстро, почти бегом. Воздух жёг лёгкие, щека пульсировала. Но боль была уже другой — освобождающей. Он сделал это. Сказал. Ушёл. Разорвал.
Дождь начал накрапывать. Холодный, липкий. Светофор впереди мигал — жёлтый. Он не остановился.
Он слышал, как внутри сердце стучит в уши. Улицы дрожали, как будто сами не верили, что он это сделал.
Он подошёл к перекрёстку. Свет замигал.
Шаг. Второй.
Крик.
— ХАН!!!
Он повернул голову. Увидел — свет, фары, силуэт.
Машина.
Шум, визг шин. Воздух дернулся.
Он не почувствовал удара.