Глава 1
«Если любить тебя — это грех... Тогда спаси меня своим грехом».
— Ф.
Черт подери... я никогда не видел столько слюней на себе. Они стекают по всей длине и, кажется, капают на простыни пеной. Окей. Мне просто нужно откинуть голову и не смотреть, потому что это кошмар как не возбуждает.
Утреннее солнце из незашторенного окна жарит правую половину лица. Не собирался тащить абы кого домой, но это было ближайшим местом к парку, где мы познакомились. Я просто решил, что пробежку будет эффективнее заменить упражнениями погорячее. Лучше бы все-таки бегал.
Прикусываю кончик языка, отводя затылок к стене, и кладу ладонь на кудрявые волосы, помогая чужому рту двигаться хотя бы чуточку, сука, быстрее. Девушка стонет мое имя, держа член в горле, и именно в эту секунду я жалею, что положил глаз на нее, а не на вторую даму. Уверен, рыжуля в синих леггинсах грамотнее в вопросах минета. Как я мог так ошибиться?
— Ты скоро кончишь? — обиженно говорит незнакомка, отрываясь от меня, теперь работая лишь кольцом из пальцев в ускоренном темпе, — Я трахаться хочу.
Ее никто не заставлял совершать оральные ласки. Сама предложила с ухмылкой. С хрена ли теперь недовольна? Я поджимаю губы, медленно переводя взгляд на фигуру в конце матраса, и выдавливаю язвительное:
— Продолжай устраивать на моем стояке потоп, и я не кончу никогда.
С понедельника по субботу шесть девушек получили мою разрядку на лицо. Сегодня воскресенье. Эта «леди» будет седьмой. Она могла подвести итоги недели феерично, но вот мы здесь. И все же признать важно: руками справляется достаточно сносно. По позвоночнику бежит малый жар, сердцебиение слегка учащается. Я подкатил к ней по двум причинам. Первая — неплохое лицо. Вторая — сочная фигура. Счел, что секс будет потрясным. Однако, судя по всему, она начнет пускать плевки и во время толчков. Наверное, выгоднее взять ее раком, чтобы не лицезреть зрелище.
Ебаный пиздец.
— Я думала, мужчинам нравится обилие влаги, — нудит Мари, Трейси или Джози — я, блять, не запомнил, — Ну, ты кончаешь или как?...
— Заткнись, — шиплю через зубы довольно резко, находясь на грани оргазма, — Ненавижу, когда болтают.
Низ торса ноет и скручивается, дыхание сбоит. Скромное удовольствие приливает, я раскрываю рот, готовый переступить рубеж, как вдруг любое возбуждение спадает от мужского голоса:
— Флойд, нам срочно нужно ехать! — Морис врывается в комнату, будто его задницу ошпарили, раздетая дама отпрыгивает от длины, а лучший друг замечает мою наготу и отворачивается, рыча, — Бляха муха! Запихивай хрен в штаны и погнали!
Я не закрыл дверь в квартиру?
Я не закрыл ее.
Гребаное дерьмо.
С досадой осматриваю член, который быстро потерял напряжение. Барышня тоже огорчена, что ее старания пошли насмарку. Напяливает топик в немом шоке. Мои черные треники мокрые в области паха от харчков. Этот день определенно не способен стать еще хуже.
— Флойд, у меня беда! — настаивает парень, дергая ногой и пыхтя.
Может, если я не буду прикрываться, он свалит? Руки-ноги на месте, не рыдает, чисто бесится и паникует — значит, апокалипсиса не случилось. Его «великая проблема» подождет. Я закатываю глаза, бесцеремонно намекая:
— Ну, видишь ли, а у меня минет.
— Он у тебя каждый день! — выплевывает в гневе, — Потерпишь пару часов, не переломишься.
Ладно. Он не свалит. Матерь Божья.
Я складываю губы в линию и спускаю пальцы к резинке спортивных штанов, подтягивая ее тихо-тихо, чтобы друг не узнал о своей победе. Дама гримасничает и шепчет о том, какая перед ней скотина. Не люблю оставлять женщин разочарованными. Хорошо, что она не из ночного клуба, которым владеет Морис: распустила бы от обиды слухи, что я в постеле дерьмо, и моя высокая репутация получила бы пробоину. Нет, я бы быстро наверстал славу, однако оказаться в унизительном положении — не то чтобы приятно.
— Это не вопрос терпения, — вздыхаю и тянусь к тумбочке за пачкой Chapman со вкусом кофе, — Это приоритеты.
Меж сигарет вставлена зажигалка, и я достаю ее ровно в тот момент, когда девушка встает с кровати и топает к Морису, чтобы выдавить претензию:
— Желаю, чтобы ты лизал кому-то двадцать минут, а секса так и не дождался! — она пихает русоволосого в грудь и вышагивает в гостиную, через несколько секунд хлопая входной дверью.
Упс.
Парень поворачивается и закипает, наблюдая, как я раскуриваю табак с глухим смехом. Знала бы эта дура, что попала прямо в яблочко... Альма, моя прекрасная подруга, Мориса с поводка не спускает. Они встречаются два года, и он за ней носится, словно оголодавшая корова за травой. Впрочем, такого отношения брюнетка и заслуживает. Мы упустим, что сперва я был противоположного мнения.
— Флойд, подними задницу, — цедит он, сжимая кулаки, пока я лениво выпускаю дымовые колечки изо рта, — Нам правда нужно ехать. Собрание через час.
Собрание?
Я изгибаю брови, смотря за тем, как парень подходит к моему шкафу и стонет от бардака. У нас одинаковая комплекция. Рост почти идентичен — Морис сто восемьдесят три, а я на шесть сантиметров выше. Он вполне себе может нацепить мою одежду, но обычно таким не занимается. Что, нахуй, произошло? Истеричный мальчик провинился, и Альма спустила его комод с сорокового этажа небоскреба?
— Ты меня не слышишь?! — полурычит, кидая на мой голый пресс белую рубашку и черные брюки.
— Слышу, — щелкаю пальцем по фильтру сигареты, стряхивая выжженный табак в переполненную пепельницу, — Просто тренируюсь в равнодушии...
— Я не приглашу ту мулатку на следующую вечеринку, если не прекратишь быть таким упертым козлом, — холодно перебивает друг, который вот-вот перестанет быть моим другом, — Выбор за тобой.
Чего?
Я смыкаю челюсть в недоумении: ненавижу, когда мне указывают, да еще и в таком тоне, чего Морис, к слову, никогда не делал. Наверное, поэтому я и не выбиваю из него всю дурь — прощаю на первый раз. Молчаливо прослеживаю, как парень снимает свой черный лонгслив и накидывает украденную рубашку. Он застегивает пуговицы на нервяке, прежде чем пойти прочь, заправляя ткань в серые джинсы.
Сука.
Ладно.
Надеюсь, мулатка того стоит, ведь сегодня я наглядно убедился, что ожидания могут не совпадать с реальностью. У нее потрясный зад, и еще более потрясным было чувство, когда она терлась им об мой пах в прошлое воскресенье. Но девушка оказалась игривой штучкой. На ломаном языке — хорошо кумекать умеет лишь на иностранном — проворковала, что потрахаемся, если снова сведет «судьба». Ее контакт есть только у одного конкретного засранца. Получается, выхода нет, если я так отчаянно хочу побывать в смуглой киске. Какой сюр.
Без понятия, что там за «собрание», но наряжаться не намерен — тем более, эти вещи предназначены для работы. Единственное, что выглажено в моем гардеробе. Я с трудом терплю официальный стиль и расхаживать так вне мероприятий не планирую. Но Морис уже свалил и времени на поиск джинсов нет. Поэтому, потушив бычок, уронив давно потухшие, все же соглашаюсь надеть черные брюки, которые он мне «предложил». Сверху натягиваю слегка помятое темно-бежевое поло, параллельно крича, точно зная, что эта сволота стоит на лестной клетке и все слышит:
— Я лишь напоминаю, что это ты испортил мое утро, а психуешь так, будто я твое!
Хватаю Chapman, телефон и бумажник, чеканю через просторные комнаты в прихожую, цепляю с тумбы солнцезащитные очки, а следом заныриваю в белые кроссовки. И, надо же, Морис правда стоит снаружи!
Уебок.
— Что, нахрен, за собрание?! — гневно выпаливаю, захлопывая дверь и вставляя ключ в замочную скважину, — Анонимные нытики? Не бойся, в твоем случае это неизлечимо.
Я складываю связку в карман брюк и жду объяснений, быстро сходя по лестнице вслед за торопливым другом. Он косится на мой аутфит и шипит под нос:
— Просил ведь надеть рубашку.
Я ему череп прострелю.
Он реально выбешивает, как и солнце, которое обдает нас жаром на оживленной улице. Жить в центре Нью-Хейвена — то, о чем я мечтал, будучи мальчишкой. И вот мне двадцать пять лет: имею все, что пожелаю. За исключением адекватного друга.
— Тебя туда не пустят, если нет хотя бы одного белого элемента одежды, — отчитывает, пикая ключами от своей новенькой серой Ауди, — Залезай скорее, пожалуйста.
Во-первых, на мне белая обувь. Во-вторых, куда мы, мать его, намылились? Я не знаю ни одного места, в которое бы не смог попасть. Морис сто процентов перекурил травку. Без меня. Предатель.
Я сажусь на переднее пассажирское и с тоской смотрю на свой матовый черный Мустанг, припаркованный неподалеку, в ряду таких же дорогих авто. Надо было не тащить ту девицу домой, а уехать с ней в случайный отель, куда Морис бы при любом желании не смог прискакать. На мобильном уйма пропущенных. Не зря же ставлю его не беззвучный. Неужели было непонятно, что мне не до разговоров?
— Я напортачил, — на выдохе признается он, резво отъезжая от пятиэтажного современного здания, — Я сильно напортачил, и нет мне прощения...
— Мне уже плевать, — пассивно перебиваю, складывая щеку на костяшках, опираясь локтем о дверь, — Вези молча. И разбуди, когда купишь кофе на заправке.
Нет, мне правда неинтересно. Я только возмущен. Но забивать мозг белибердой в одиннадцать утра — ни за что. Есть мысли привлекательнее. Например, думать о том, как я все же занимаюсь сексом. Утешаться хотя бы этим.
Однако Морис игнорирует требование и панически выкладывает ту самую беду, бесконечно сверяясь со встроенным навигатором.
— Мы договорились встретиться в кафе с Альмой, позавтракать вместе...
— Сука, завтрак! — стону, морщась, — Нахер ты напомнил? Теперь я голодный...
— Иногда ты заставляешь меня думать, что болеешь аутизмом, — злобно отвечает парень, расстраиваясь тем, что я не вникаю в проблему, и это заставляет мои губы сложиться в неброскую злорадную улыбку, — Нет, Флойд, буквально. Буквально.
— Забавно, — хмыкаю, щелкая по оправе очков, чтобы скрыться от лучей, пробивающих лобовое.
Морис сжимает руль и щурится.
— Что?
— Я вообще не рассчитывал, что ты умеешь думать, — пожимаю плечом.
Он пыжится хлеще прежнего, но предпочитает не вклиниваться в это русло беседы. Заново объясняет свою катастрофу. Печально. Я сочинил несколько ответок наперед, и теперь он их не услышит.
— Мы с Альмой договорились позавтракать вместе в кафе. Я пришел раньше, как обычно, чтобы она не ждала, — он смачивает губы, и я мельком обвожу его взглядом, замечая... вину, — Зашел внутрь и увидел, как она стоит у стойки баристы. Ну, сзади ее увидел. Со спины. Обрадовался. Подошел и обнял за талию, в щеку потянулся поцеловать, и тут она как отпрыгнет! Потому что это не Альма! — доносит громче, посматривая на меня в поисках снисхождения, — Лицо чужое. Я обознался. Со спины реально было точь-в-точь. И мне так стыдно стало, кошмар как стыдно. Перед незнакомкой извинился, естественно. И Альма пишет, что опоздает. Я отменил завтрак. Не могу ей в глаза смотреть. Пока не могу.
Добить или успокоить? Добить или успокоить? Успокоить или добить?
— Так ты изменил своей девушке, — скорбно выдыхаю.
Добить.
А вот не надо было меня по такой чепухе лишать минета. Сам виноват.
— Нет! — выкрикивает басом, — Ни черта! — но затем Морис медлит и добавляет шаткое, — Ты считаешь это изменой? И... Альма тоже так посчитает?
Успокоить или добить?...
— Нет, Морис, это не измена, угомонись, — произношу серьезнее, — И Альма с тобой не расстанется. Максимум — повертит носом, а-ля ты ее путаешь с кем-то. Вот и все.
В конце-то концов я не монстр. Просто мой характер не гибкий, а те, кто пытается его прогнуть, долго не живут. Есть только четыре человека, которых ни за что не трону. Двое из них — мои друзья. Хотя порой они бывают невыносимыми. И безумно сопливыми.
— Честно? — стыдливо допытывается русоволосый, — Не расстанется?
— Мгм, — изнеможенно киваю, — Так мы едем покупать ей новый бутик в качестве извинений? У тебя не хватает бабок и нужна моя карта?
Я бы тупо скинул переводом. Господи, добавьте ему мозгов...
— Мы едем очищать мой грех, в церковь, — отвечает со складкой меж густых бровей, и я аж очки приспускаю, таращась на него в ступоре, — И тебе не помешает тоже. Поэтому ты со мной.
Простите... куда мы, нахуй, едем?
Он прикольнулся?
Мое лицо тупеет на глазах, так как я не знаю, какую эмоцию использовать. Друг, словно опомнившись, добавляет кивками:
— А, да, бутик я уже оформляю. Передал помощникам. Как вернемся, согласую.
— В какую, блять, церковь, Морис? — чеканю в тотальном шоке, — Ты что, совсем башкой тронулся?
Я не одержимый дьяволом, от святости не дергаюсь. Дело в другом. Мы закоренелые атеисты. Ночью отвисаем в клубе, покуривая травку. Трахаемся не по-божески. Стабильно три раза в месяц в моем «шахматном клубе» устраиваются бои на смерть, где нет победителя. Порой выпускаем обойму в черепушки разных уродов, при этом попивая виски. И сейчас он везет нас... отмаливать проступки?
Это, вероятно, шутка. Потому что он не может быть серьезным. Нет. Вы гоните?
— Вчера люди в белом всучили мне листовку у входа в супермаркет, призывали прийти к ним, — поясняет и выворачивает руль одной рукой, а второй залезает в карман, безотлагательно протягивая флаер, — Вот. Держи. Я вспомнил про них, когда осознал ошибку...
Да что он несет?
— Люди в белом? — меня давно не захлестывало столько яростного изумления, — А рептилоиды с ними тусовались? Или они по сменам?!
— Флойд, это католики, — утверждает через зубы, — Там крест нарисован. Значит, католики. Тебе обязательно на все возмущаться?! Что, так сложно на службу сходить?!
— Какие люди в белом?!
— Мне это нужно! — перекрикивает в гневе, — Так что потрудись выполнить работу лучшего друга: поддержать близкого человека! Я не попрусь туда в одиночку.
Я до сих пор не способен поднять челюсть с коврика авто. И мой голос не язвителен. Он искренне ошеломлен, вровень выпученным глазам.
— Блять... я не знаю... а будут люди в черном?
— Флойд!
Пока верчусь в неразберихе, машина выезжает за пределы города. Местность из равнин и низких плотных кустарников зеленого цвета. Погода Нью-Хейвена отличается устойчивой солнечностью. Снега нет, как и промозглой осени. Летом — то есть сейчас — плюс двадцать семь. В остальные сезоны плюс двадцать. Моря поблизости не находится. Раз в месяц случаются тёплые дожди. И вы хотите сказать, что недалеко от мегаполиса размещено поселение «людей в белом», по типу отшельничества? В каком мы, мать его, году? Я полагал, что в две тысячи двадцать пятом.
— Когда ты уже остепенишься? — переводит тему, но это еще хуже.
— Морис, мы едем к людям в белом, — выдыхаю в недоумении, не разрешая ему соскочить с данного «нюанса», — Морис. Мы. Едем. К. Людям. В. Белом.
Я стараюсь достучаться!
— Тебе двадцать пять лет, — не поддается, размеренно толкуя свое, — Я познакомился с Альмой...
Да черт бы его побрал.
— В двадцать четыре года, долго ухаживал, добивался, ведь она на тебя даже не смотрела, и любишь ее до гроба, — раздраженно повторяю то, чему был свидетелем, — А теперь давай о насущном. Ты спятил? На них не было колпаков? Шапочек из фольги?
Парень поджимает губы и почесывает затылок, пробивая мою крепкую стену.
— Ты реально не веришь в любовь?
Я втягиваю кислород через ноздри и смыкаю челюсть, утыкаясь в листовку. Помятая бумажка без ламинирования. Текст написан... карандашом.
«Служба отпущения грехов.
Исповедь во имя чистоты и света.
Обязательно ношение хотя бы одного элемента белой одежды.
Проповедь ведет пресвитер Сралля Дик.
12 июля. 12:00»
Я близок к тому, чтобы биться головой об бардачок.
Я очень близок.
— Флойд. Что насчет любви?...
— СРАЛЛЯ ДИК! — ору я, стуча по сумасшедшему другу отрезвительным молотком, — Морис, алло нахуй, мы едем на проповедь к Сралле Дику!
Он спокойно кивает.
— К пресвитеру — человеку основного сана, который обычно и совершает таинства. Его зовут Сралля Дик, все верно. Что тебя смущает?
Я кладу Мориса в психдиспансер. Это финал. Да простит меня Альма за то, что отныне будет видеться с любимым только в определенные часы посещения.
Что он там говорил про любовь? Нет, я не влюблюсь и под дулом пистолета, если это чувство приводит тебя к такому. Я верю в любовь хотя бы на примере нашей сладкой парочки. Но я не верю, что встречу «ту самую женщину». Во мне нет романтичной натуры. Ухаживать не умею. Не способен смотреть на девушку нуждающимися глазами. И учиться не собираюсь. Только что произошла активная антиреклама отношений.
Я понимаю, Морису стыдно за «измену», вот и заглаживает «вину». Но не такими же путями!
Хорошо, Флойд, подумай про другое, смести ракурс, не будь мудлом, поддержи друга.
— Ты вообще когда-то испытывал это? — устало бормочет, как-то безнадежно, — Трепет в сердце. Хоть к кому-то.
Я поджимаю губы и отворачиваюсь к окну. Опять же: ничего, кроме кустов. Вспоминаю бабушку. Ей бы тут понравилось. Она любит природу. Собирать грибы. Я возил ее туда, где они растут, пару лет назад. Кулаки сжал и терпел, когда на меня надели специальный костюм лесника с сеткой от москитов. Ведра носил, наклонялся, куда пальцем укажет, чтобы срезать опята или лисички. Сейчас здоровье Элины не к черту, поэтому такие поездки исключились. И, как бы я ни ненавидел всю эту мутотень, многое бы отдал ради того, чтобы она занялась любимым делом снова.
Бабушка тоже ждёт не дождется невесту. Как ни приеду, открыто намекает. Я не знаю, что ей отвечать. Не знаю, что отвечать Морису.
— Нам обязательно говорить о соплях? — без язвительности процеживаю, играясь с нижней губой пальцами.
— Нет, конечно, ведь ты готов общаться только о слюнях, — настала очередь Мориса дерзить, — Та девушка, шатенка, аж с подбородка вытирала. Тебе нравится такой минет?
Боже, я ведь только забыл, ну зачем.
— Мне просто нравится минет, — закатываю глаза, — Завали ебучку.
— А куни?
Морис...
— Ну, норм.
Его не устраивает отсутствие красок. А что я должен сказать? «О, да, неистово поклоняюсь промежности женщин»? Он, видимо, решил окончательно погубить меня своей тупизной.
— Ты делаешь?
— Пошел в задницу, — мычу и тру глаза, прежде чем снова опустить очки.
— Я не буду дружить с тобой, если ты не отдаешь дань дамам, с которыми спишь, — тыкает пальцем по рулю, как бы ставя акцент.
Меня расстраивает, когда он ведет себя так. Что значит «не буду дружить»? Вообще-то, я еду с ним в церковь. Это уже ого-го какой показатель преданности. Так что пусть будет добр и снизит уровень нахальства. Уж точно не ему характер показывать в этой машине.
— Я отдаю дань... некоторым, — жеманно отзываюсь, — Девушкам, с которыми встречаемся раз в третий. Хотя бы немного знакомым.
— Ты всего встречаешься с одной девушкой максимум три раза, Флойд, — мученически стонет он, и я вскидываю руками с возмущением.
— Ну, вот, блять, и прощаюсь ярко! Чтобы меня запомнила бесповоротно. Я люблю быть лучшим во всем, чем занимаюсь.
Почему ему так важно пристроить меня к кому-то? Я сам по себе. Мне это вполне подходит. Гораздо приятнее, чем быть одержимым кем-то. Еще не хватало, чтобы какая-то женщина вертела мной, как душе угодно. Такое унижение не практикую.
— Твоя корона царапает потолок моей тачки, — щелкает языком.
Между прочим, он и сам был вровень мне. Своенравный и свободный. Тогда жизнь была веселее: мы отвисали вдвоем, с разными девчонками, постоянно. Много пили, курили и прожигали дни, болтая о том, кому сегодня вставим и где. А потом появилась Альма, и друга переклинило. Он изменился. Перестал трахать со мной почти все, что движется. Завязал с бухлом, отчего я и сам прекратил — не алкоголик ведь, в одиночку нет желания. Конечно, мы все еще попиваем виски и покуриваем травку, но это несопоставимо с тем, что творилось раньше.
Я был расстроен, но не мешал: потому что видел, как Морис заполыхал по-иному, стал счастлив. Мне пришлось принять данный расклад. Выслушивать нытье о том, что Альма отшивает. Я же его люблю. Потому и пополнение в компании полюбил. Друг был благодарен. Ему казалось, что мое скотство не знает предела. Что не приму его девушку, с ним рассорюсь. Но, как мы видим, я торчу здесь, дабы он отмолил грехи. Знаете, а ведь мой портрет, после смерти, можно повесить в храме, как великомученика. Мир не встречал более добродетельного и жертвенного человека.
— Это плата за то, что ты лезешь не в свое дело, — проговариваю, запуская пальцы в темные волосы, — Я же не спрашиваю, лижешь ли ты Альму везде, где можно.
— Я бы не рассказал, — сжато парирует парень, словно я нарушаю границы.
Камон, чувак, я видел, как ты покусываешь соски блондинкам, вгоняя в них член на бешеной скорости. Ты был в полуметре от меня. Мы делали это вместе!
— А чего так? — колко ворчу.
И он выдает то, что я уже задолбался получать. Какая-то мантра влюбленных идиотов.
— Она моя женщина. Все, что между нами, остается только между нами...
— Ты гребаный зануда, Морис, — утомленно выдыхаю истину.
Вдалеке вырисовывается деревушка. Срань Господня, не говорите, что она реально существует и мы подъезжаем.
— Ты поймешь, когда встретишь свою единственную.
Я не вывожу. Я просто не вывожу этот цирк. Хватит надо мной издеваться.
— Даже если встречу! — рычу, взрываясь, — Я не буду крутить ей языком между ног двадцать четыре на семь, как ты. Иногда — да, без проблем, мне не противно, лизать киски нужно, это правильно, я согласен. Но на постоянной основе...
— Опять «киски», — недовольно поправляет, — Это слово ты тоже забудешь. Влюбишься и культурнее общаться начнешь.
Я бы высказал ему все то ядовитое, что плещется внутри, перекинул бы стрелки, выдвинул, что щенком ручным не обернусь, не променяю сотни женщин на какую-то «одну особенную», но машина тормозит, отвлекая мое внимание. Ничего. Вернемся к этому позже: когда все же докажу свою правоту кулаками. Может, тогда он поймёт и отцепится.
Деревушка из дюжины домов. Мы съехали с трассы и оказались у деревянной церкви. Я никогда бы не подумал, что припрусь в такое место, однако деваться некуда. Надеюсь, Морис понимает, как сильно он мне, сука, важен.
Мы выходим из дорогого авто, в своих дорогих шмотках, и все это выглядит крайне бредово. Поставьте яхту в лужу с бумажными корабликами— вот, каково положение. Я достаю сигарету, поворачиваясь к Морису, и вижу, что ему тоже некомфортно. Это... не совсем наша атмосфера. И мои губы складываются в раздраженную линию, когда я матерюсь под нос так, чтобы только он услышал:
— Я в ахуе. Ты ебанат высшего сорта.
Он смотрит на Ролексы, украшающие запястье. Я знать не желаю, опаздываем ли мы. Начнут по-новой, если другу так важно выслушать проповедь от самого начала. Сколько им нужно заплатить? Уверен, одно мое поло покроет расходы на эти постройки.
— Тут так... тихо, — сглатывает русоволосый, заряжая айкос, — Может, служба отменилась?
Я вникаю в слова и изгибаю брови, анализируя. Оглядываюсь снова. Да, дома стоят, однако нет ни души. Солнцепек печет лишь бревенчатые белые крыши. Никаких голов. Нет смеха. Скандалов. Плача детей. После Нью-Хейвена это ощущается сюрреалистично. Клянусь, что до ушей доносится только шум травы. Это реально? Или я сплю? Быть может, мы с той слюнявой барышней обдолбались колесами, и сейчас видим странные видения, параллельно трахаясь?
Я трясу головой, затягиваюсь табаком и инициативно мотаю подбородком, перекидывая руку через плечо парня.
— Да, все, люди в белом свернули лавочку. Поедем обратно? Закатим вечеринку у меня загородом...
— Флойд, — негромко прерывает он, таращась прямо.
Я прослеживаю его взгляд и хмурюсь от силуэта мужчины в белоснежном одеянии, что вышел из такой же белоснежной церкви и стоит на пороге, в трех метрах от нас. Он смотрит молча, словно приглашая войти.
Мне одному это не нравится?
Нет, Морису тоже. Он с подозрением косится на происходящее и прикусывает внутреннюю сторону щеки. Я втягиваю дым до легких и усмехаюсь, стряхивая пепел:
— Все еще хочешь просветиться?
На мне нескрываемый абсурд. Морис покуривает стик, размышляя, прежде чем дернуть щекой и проворчать:
— Ладно, может, ты и прав, бутика бы для извинений хватило. Но мы уже приехали. Так что пошли.
Я больше не пытаюсь его отговаривать. У него терпелки не хватит. Сам возьмет под локоть и сбежит спустя пять минут. Осталось чуть-чуть. Потом я обяжу его вызвать ту мулатку сегодня же, и ночь воскресенья пройдёт отлично. А еще он так и не купил мне кофе. Кретин.
Тушу сигарету об пачку и складываю окурок туда же, шагая за Морисом, что сражается за свой энтузиазм. Сухой торф пачкает мои кроссовки пылью. Друг поправляет рубашку на подходе к загадочному мужику и заявляет:
— Здравствуйте, мистер. Мы пришли...
Но невысокий лысый черт, нежданно негаданно, прикладывает палец к губам, как бы показывая: «Тихо». Это вызывает в Морисе недоумением: он вскидывает брови, во взгляде вспыхивает агрессия. Чтобы ему приказывал заткнуться кто-то помимо меня и Альмы? Да не в жизнь. Он боролся с проблемой ярости полтора года. Ходил к психологу. Занимался терапией. Прежде заводился по щелчку пальцев, из-за чего дрался днями напролет. Но Альме не нравится бесконтрольный характер: в том числе по этой причине она морозила его полгода. Прогресс виден на лицо. Морис глубоко выдыхает и говорит сжатым шепотом, отчего я готов засмеяться на всю округу.
— Хорошо. Можем ли мы войти?
Его укротил дебилоид в белой мантии. Почему я не записал это на видео?
Мужик-поклонитель духу леса проходится по нам морщинистыми глазами и особенно стопорится на мне. А, точно. Из белого только кроссовки. Наклоняюсь пониже, складывая руки в карманы брюк, и жалобно произношу:
— Я бедный студент, сечешь? Не могу позволить себе белые шмотки: они быстро мараются, недолговечные, — чудик складывает губы трубочкой, доверчиво обдумывая информацию, а Морис готов стукнуть меня за издевки, — Эти кроссовки были черными еще вчера. Я отбеливал их в ванной, чтобы прийти к вам. Разве не пустишь?
— Флойд, — шипит друг, недвусмысленно косясь на Ауди позади нас.
Так или иначе, факельник — а я ставлю свою почку на то, что они ходят с факелами по ночам — ведет носом и отворяет скрипучую дверь в побелке, разрешая присоединиться к проповеди. Я достопочтенно кланяюсь ему, приложив ладонь к груди, и он горделиво вздымает голову от проявленного уважения.
Долбоеб.
Морис закатывает глаза, утягивая меня через порог. А ничего, что я для него стараюсь? Мог бы поблагодарить.
Но это откладывается на второй план, ведь то, что предстает перед нами, гораздо увлекательнее. Ряды белых скамеек, на которых вплотную сидят люди в белом, опустив головы, в звенящем беззвучии. Они спят? Надо ли похлопать в ладоши? Я бы честно разбудил, если бы не друг, который уловил суть моих предстоящих действий. Он пихает меня сесть, но свободные места только спереди, так что нам приходится пройти посередине и занять первый ряд. Я плюхаюсь туда, вытягивая свои длинные ноги и прислоняясь спиной к скрипучей спинке. Хочу закрыть глаза и поспать, ведь, исходя из всего увиденного, служба будет вестись максимум шепотом.
Но что-то ломается.
Я складываю щеку на плечо, вяло изучая пустующую тумбу проповедника, когда вдруг замечаю хрупкий силуэт рядом с продолговатым окном. Это будто избавляет от дремы. И мое сердце странно сворачивается: не резко, просто... странно.
Она стоит там, в свете лучей, что лежат россыпью на полу. Светлые волосы средней длины обрамляют аккуратные черты лица, которое робко опущено вниз, как, похоже, здесь заведено. Почти не дышит. Пухлые губы розового оттенка и невинные большие глаза, цвет которых не разберу. Осанка прямая. Скрепила тонкие пальцы рук перед собой и эмоциями ничего не выражает, будто ей спокойно. Но я вижу, как один из ноготков тихонько скребет ладонь.
Сколько ей лет? Как ее зовут?
— Приветствую вас, грешники! — раздается торжественный крик из-за спины, высокий и возбужденный.
Я морщусь и оборачиваюсь, взбешенный тем, что меня отвлекли. Застаю энергичную рожу, которая будто вдолбила три дорожки кокаина. Это невысокое нечто несется через всю церковь и похлопывает по тумбе, обходя ее и восклицая:
— Эгееей! Поднимитесь же, непослушники!
И все, как по команде, встают со скамей, слаженно, отдавая звучное приветствие:
— Да сохранит Вас чистота, проповедник Сралля!
Я не слышу женских нот. Говорят только мужчины. Девушки тоже встали, но так и тупятся в пол. А моя... моя на миллисекунду отворачивается в окну, будто желая отсюда смотаться.
Как ее имя?
— Ни черта, пошли отсюда, — бегло произносит Морис и берет меня за локоть, но я, по какой-то тупой причине, выдергиваю руку.
— Нет... — отзываюсь через зубы, в замешательстве, — Эм. Я хочу послушать. Сиди.
Психи приземляются на скамейки, как только Сралля показывает руками вниз. Друг гримасничает и шипит:
— Чего? Флойд, не смешно, я понял, был неправ. Пойдем уже. Это чушь какая-то.
Но я не реагирую, прикусывая губу, скользя взглядом по конкретному человеку. Ее рост намного ниже моего. Примерно... сто шестьдесят пять сантиметров? Или сто шестьдесят семь? Макушка будет по грудь. И комплекция... можно хоть сутки на руках носить, тяжело не станет.
— Итак, грешники! — неизменно высокопарно затевает кучерявый ублюдок, — Сегодня — не просто день! Сегодня — перелом плесени в ваших душах! Сегодня — час, когда чистота снова постучится в ваши сердца! Слышите ли вы зов камня, что возник при первом муже?!
Почему она не смотрит на меня? Пусть обратит внимание... хотя нет, не нужно.
Что на мне надето? Помятое поло. Не слишком заметно в целом, однако ворот выдает. И ремня нет — без него образ неполноценный. Сука, Морису было так сложно уговорить меня надеть рубашку?! Что он за друг такой?
— Да, Сралля! Мы слышим!
Я даже в душ не сходил после пробежки и того неудачного минета. Волосы не слишком чистые, без укладки. Черт возьми, неужели она не могла повстречаться мне вчера, когда я был при параде?
— Веди нас, Сралля Дик!
— Покайтесь же мне! — перебивает толпу, носясь безумными выпученными глазами по залу, от одного к другому, — Ну? Кто первый? Сбросьте цепи! Услышьте зов!
— Проповедник Сралля, — откликается кто-то позади, и кучерявый театрально выбрасывает ладонь вперед, показывая, что внимает, — Я согрешил вчера. Вспомнил песню, которую слушал до очищения. И эта песня не выходила из моей головы. Плесень поселилась в мыслях. Я вспомнил то, что должен был забыть!
Святоша сводит брови и смыкает челюсть, сурово вертя шеей. Я вообще не понимаю суть греха, однако не удивляюсь: уж точно не близок к их морали.
И уж точно далек от этой девушки.
Очевидно, я подойду, когда все закончится. Но как мне с ней говорить? Обычно я подкатываю не задумываясь, и дамы ведутся на совокупность фактором: ум, внешность, голос. А она поведется?
Конечно, да. Я перегрелся на солнце. Флойду Маккастеру не отказывают. Да и девушка явно устала от рамок. Предложу прокатиться с нами. Пообедать сходим. Что она любит есть?
Блять, какая разница? С чего меня волнует такой идиотский вопрос?
— Искушение, — выдыхает Сралля, мыча звук озарения.
Он отходит от тумбы и вздамает нос в потолок, разводя руками. Это перекрывает вид на девушку. Я ему вот-вот горло перережу.
— Соблазны... Мы ведемся за ними, позволяя заблуждать. Потому что боль — это воля. Потому что наши страхи — следствие желания, — я перевожу взгляд на Мориса, который молчаливо корит себя за идиотство, — Где мы чисты? Кто мне ответит, а?
— В тишине! — произносит согрешивший, — А свобода — плесень. Я все знаю, проповедник! Прошу, отпустите мне грех!
Сралля, наконец, совершает шаги вдоль рядов, позволяя мне смотреть на то, что я так хочу видеть. Ее носик, ручки, изгибы, скрытые под белыми мешковатыми тканями... похожа на кошечку. Маленькую и забитую. Зачем ей находиться тут? До города рукой подать. Сбежала бы и жила яркую жизнь. Для чего тухнуть в этом отстойнике? Совсем молодая. Идеальное время для того, чтобы почувствовать вкус раскрепощения....
Это не мое дело. Плевать. Я просто недотрахал ту милочку, а потому извожусь от спермы в яйцах. Вот и все объяснение. Не знал, что разрядка способна ударять в голову и учащать пульс до тахикардии, если ее вовремя не выпустить.
— Я отпускаю тебе твой грех, — любезно соглашается Сралля, положив ладонь на плечо несчастного, — Но не забудь пройти обряд омовения три раза.
Он возвращается и делает намеренную паузу, строя задумчивую мину, и вдруг глядит на нас. Что мы делаем в ответ? Глядим тоже, с поджатыми губами, неким вызовом, и Сралля бесстрашно вступает в войну.
— Молодые люди, — растягивает, и все присутствующие устремляют на нас взор.
Все, кроме женщин. Все, кроме одной поникшей кошечки. У меня складывается впечатление, что никто, помимо меня, ее не замечает. Она прикидывается тенью, но это полная хрень — делать так, когда ты невероятно красива и совершенна.
— Мы рады приветствовать вас. Поделитесь же целью прихода. Присоединитесь к нам. Станьте частью нас. Станьте частью тишины...
— Я хочу, чтобы проповедь вела та чудесная девушка, — спокойно отвечаю, тараня ее глазами, — Пусть слово несет женщина. Ее голос просветлит меня больше твоего.
Морис приоткрывает губы и мигом цепляется за фигуру у окна. Потом таращится на меня. Потом на нее. Потом опять на меня. И... улыбается.
Что тут веселого?!
Он закрывает лицо ладонью, лыбится все больше и ярче, отворачиваясь на мгновение так, будто застал восьмое чудо света, и оно ослепило его.
Вот, что бывает, когда куришь траву без друзей: тебя накрывает, а второй сидит с каменной миной.
— О, юноша, ты не ведаешь, что несешь, — с некой усмешкой произносит Сралля, и пришедшие подхватывают настроение.
Все, кроме нее. И все же у меня получилось обозначить себя. Девушка сжалась в плечах и закусила губу. Она закусила губу.
Это самое привлекательное, что я видел. Интересно, какие они, когда пробуешь? Мягкие? Сладкие? А ее другие губы?...
— Женщина — сосуд. Она принимает. Она не дает, — рассказывает дебилоид, снова вставая за стойку, — Вы, в белой рубашке. Расскажите, почему пришли. Покайтесь в грехе.
Сосуд? Он ее только что банкой назвал? Его когда в последний раз мордой об бетон прикладывали?
Морис, посмеиваясь, стирая влагу в уголках глаз, произносит:
— Я коснулся... — его вновь захлестывает веселье, и он кашляет, раздражая всех, сообщая тише для меня, почти на ухо, — Флойд, я это только для тебя делаю. Из всего женского населения ты выбрал сектантку. Господи помоги.
Что он имеет в виду? Какой выбор? Выбор кого? Я отодвигаюсь с перекошенным лицом, не догоняя, а он встряхивается и лепечет:
— Я коснулся чужой девушки. Случайно. Обнял ее. И мне стыдно перед моей девушкой. О, проповедник.... — Морис кое-как контролирует хохот, будто стал свидетелем самого уморительного исторического события, — Проповедник Сралля. Очистите мой грех!
Она все еще не поднимает свои бездонные глаза. Вроде бы зеленые. А мои — серо-голубые. Ей нравится этот цвет? Следует спросить... что, если она любит карие?
— Почему ты решил, что прикосновение — это грех? — манерно говорит урод, и нас с Морисом мгновенно переключает.
Мы незамедлительно хмуримся. Я сажусь ровнее, а друг перестает гоготать, склонив голову. Наши мышцы каменеют. Я извиняюсь... что, блять, он сказанул?
— Она не дала согласие, — цедит Морис с подозрениями, и я вижу, как брови кошечки дернулись в каком-то секундном изумлении, — Я нарушил ее личные границы. И неправильно повел себя по отношению к моей избраннице.
Сралля морщится и стучит пяткой ладони по воздуху, как бы тараторя: «Стоп, стоп, стоп, стоп, стоп!». А затем бодро вопит:
— Уууух! Сколько же плесени в речи! Давно я такого не встречал! — мы с другом переглядываемся в напряжении, потому что подобных особей голыми руками душим, — Послушайте... а приходите через три дня на проповедь «Порядок чистой семьи». Сегодня нам не хватит времени обсудить все эти вещи, господа. Так что... — он отвлекается на скрип половицы, который произошел по вине ноги девушки.
Я не знаю, что за хрень, но это меня... умиляет? Она переступила по полу. Хоть какой-то звук издала. Настоящая умничка. Я бы похвалил.
Но Сралля имеет другое мнение. Он дергает щекой и скупо выдавливает:
— Френсис, дорогая, давай-ка ты выйдешь.
Френсис.
Френсис.
Френсис.
Он ахуел называть ее «дорогой»?!
Я набью это мерзкое хлебало, но пока теряюсь, чувствую жар по спине, незнакомые жгуты в груди. Девушка мигом подчиняется, не стуча обувью, а тихо-тихо передвигая ей по доскам, через пару секунд скрываясь за пределами здания.
Френсис...
Я иду за тобой.