Глава 70
Дом — это не место. Это чувство.
— Сесилия Ахерн
Прошло несколько часов.
— Ну что ж, раз уж вы здесь, — с улыбкой произнесла мама Егора, появляясь в дверях гостиной, — пора открывать семейные тайны.
— Какие ещё тайны? — усмехнулся он, обнимая меня за плечи.
— Вот такие, — она протянула старый альбом с потертыми краями. — Детский. Твой любимый жанр, между прочим.
— Мам… — протянул он с укором, — ты серьёзно?
— Более чем. Мы с Полиной уже заглянули в половину, но приберегли самое пикантное для тебя.
Полина уже устроилась на ковре, листая потёртый зелёный альбом, знакомый по каждому изгибу и фотографии.
— Это надо видеть, — рассмеялась она. — Вот он, пяти лет, в костюме ёлочки. А вот — в первом классе, с фингалом под глазом.
— Не начинайте, — пробормотал Егор, спрятав лицо в ладонях.
— А вот это, Маш, — обратилась ко мне мама, бережно переворачивая страницу, — когда он ел мороженое. Улыбка до ушей. До сих пор, кстати, осталась привычка?
Я не сдержала смех.
— Ещё как. Только теперь он называет это «перезагрузкой».
— Всё, хватит, — Егор поднялся, делая шаг назад. — Может, позволите нам немного отдохнуть? День был не из лёгких.
— Ну-ну, — с лукавым прищуром сказала мама. — Мы ещё вернёмся к этому.
— Идите уже, — добавила Полина. — Завтра покажу Маше твой дневник из девятого. Там стихи — золото.
— Даже не вздумай, — отозвался он, мягко отводя меня в сторону.
Мы поднялись в его комнату — светлую, опрятную, с налётом юности, но уже с очертаниями взрослой жизни. Я всё ещё улыбалась, пока снимала серьги.
— Не знала, что ты был ёлочкой, — заметила я с нежной насмешкой.
— Об этом никто не должен был узнать, — буркнул он и плюхнулся на кровать лицом вниз.
Я села рядом, провела пальцами по его волосам.
— Всё это… — сказала я тихо. — Я счастлива, что ты привёз меня сюда. И прости за то «как в детстве». Мне просто... страшно быть неидеальной.
Он повернулся ко мне, приподнялся на локтях.
— Ты не обязана быть идеальной, Маш. Я ведь в тебя не за это влюбился.
— А за что?
— За тебя. Настоящую. Со всеми «как в детстве», со всеми страхами.
Он притянул меня ближе, и в комнате воцарилась тишина — почти священная. За окном ветер трепал кроны деревьев, где-то внизу тихо скрипнула половица. Видимо, мама пошла на кухню.
— Скажи… — прошептал он, не отпуская. — Ты ведь не испугалась?
— Чего?
— Моей жизни до сцены. Альбома, мамы. Моего прошлого.
Я склонилась к нему, едва коснувшись носом его щеки.
— Это самая живая часть тебя, Егор. И самая настоящая. Я рада, что ты впускаешь меня в неё.
Он выдохнул, как будто сбросил с плеч груз.
— Тогда останься. Не на выходные — по-настоящему. В моей жизни.
Я замерла. Его слова прозвучали негромко, но в них не было ни доли шутки. Он смотрел на меня с затаённой тревогой, словно боялся услышать «нет».
— А если я буду плакать по ночам и просить овсянку в шесть утра?
— Куплю овёс мешками.
— А если буду ругаться, потому что ты опять раскидал носки?
— Выделю тебе ящик. Буду разбрасывать только в своём.
— А если однажды мне станет страшно, и я захочу сбежать?
— Побегу с тобой.
И словно в подтверждение, из коридора донёсся голос мамы Егора:
— Маша, ты не аллергична на орехи? Я нашла его любимое пирожное — пахлава с грецкими. Он всегда пел, когда ел его!
— Мааам! — воскликнул Егор, уткнувшись в подушку. — Никто не должен знать, что я пел «Катюшу» за пахлаву!
Я прыснула от смеха.
— Всё, соловей, теперь ты попался.
— Предательница, — прошептал он, притянув меня ближе. — Только попробуй рассказать это маме.
— Уже поздно.
Через полчаса мы сидели на кухне. Полина варила какао, мама нарезала пирожные. Всё это больше напоминало не знакомство, а воскресный вечер из детства — тёплый, простой, родной.
— А вы знали, — вдруг сказала мама, — что Егор в семь лет сбежал из дома, потому что ему не дали вторую порцию макарон?
— Неправда! — возмутился он. — Я просто хотел подумать в одиночестве.
— В песочнице, — вставила Полина, не поднимая глаз. — С рюкзаком, где были зубная щётка, машинка и банан.
— Всё. Я ухожу в монастырь. Пусть Маша живёт с этой сумасшедшей семьёй.
— А я и не против, — улыбнулась я. — Они потрясающие.
Он посмотрел на меня. В его взгляде теплилась искра — не от света лампы, а от чего-то глубже. От настоящего.
Позже, уже в постели, он накрыл меня пледом и, полусонный, прошептал:
— Если у нас когда-нибудь будет дочь, я хочу, чтобы у неё тоже был альбом. С ёлочками. С фингалами. С пирожными.
— Пусть поёт за пахлаву, — ответила я сквозь улыбку.
— Главное — пусть будет любимой. Как ты.
Ночь была тихой. За окнами шелестели деревья, шепча истории на своём языке. В полумраке мягко светил ночник в форме луны. Казалось, мы не в детской комнате, а на краю Вселенной, где остались только мы двое.
Я лежала, укрывшись его кофтой — плед сполз. В теле — тепло от какао, в сердце — от смеха и близости.
Дверь скрипнула. Егор вернулся — с растрёпанными волосами, в чёрной футболке, босиком. Сел на край кровати.
— Что?
— Просто смотрю, как уютно ты устроилась. По-моему, теперь это официально твоя кофта.
— У тебя их много?
— Все тебе отдам, если за это будет такой вид. Всё на своих местах.
— У тебя с кем-то ещё было так?
— Никогда, — ответил он. — Даже близко.
Я замерла. В его голосе было что-то настоящее, спокойное. Честное.
— Хочешь, расскажу кое-что?
— Конечно.
— Мне было лет двенадцать. Я лежал здесь же, в этой же кофте, и представлял, что однажды в этой комнате будет человек. Не просто девушка. Кто-то, кто станет якорем. Домом. Понимаешь?
Я кивнула.
— И вот ты лежишь тут. Смеёшься над моей ёлочкой, пьёшь какао с мамой, споришь с Полиной… И я думаю — может, это и есть то самое? Не момент, не фото. А человек, который остаётся.
Я сжала его ладонь.
— Я хочу остаться, Егор.
Он выдохнул. Тихо поцеловал в висок и прижал к себе.
Больше слов не было. И не требовалось.
Мы лежали молча. Он что-то тихо напевал — мелодию из детства, наверное. Ту самую, за пахлаву.
— Завтра, — прошептал он, — я покажу тебе Пензу. Настоящую. Как тем, кого пускают в прошлое.
— Экскурсия?
— Нет. Просто хочу, чтобы ты знала, где я впервые мечтал, влюблялся, падал с велосипеда и плакал, как мальчишка.
— Тогда я возьму фотоаппарат. Чтобы запомнить.
— Только не снимай ту скамейку у школы… Я там однажды клялся в любви девочке, которую знал два дня.
— Это будет изюминка программы. С пометкой: «эксклюзив».
Мы оба улыбнулись. Я уснула в его объятиях — с ощущением, что мир наконец остановился. Не потому что случилось что-то грандиозное, а потому что всё стало на свои места.
А внизу, на кухне, мама Егора убирала чашки. И тихо улыбалась.
Потому что знала: её сын дома.
В самом важном смысле этого слова.