1 глава
> Чонгук <
|2022|
Два дня назад я купил цветы для кого-то, кто не был моей женой. С того самого момента я не выходил из офиса. Повсюду была разбросана бумага: блокноты, записки, скомканные листы с бессмысленными каракулями и перечеркнутыми словами. На моем столе стояли пять бутылок виски и нераспечатанная коробка сигарет. Мои глаза горели от усталости, но я не мог их закрыть, тупо уставившись на экран компьютера, набирая и удаляя слова снова и снова.
Я никогда не покупал цветы для своей жены. Я никогда не дарил ей конфеты на День святого Валентина, считал мягкие игрушки нелепостью и понятия не имел, какой у нее любимый цвет.
Она тоже не знала, какой у меня любимый цвет, но я знал ее любимого политика. Я знал ее взгляды на глобальное потепление, она знала мои взгляды на религию, и мы оба знали наши общие взгляды на детей. Никаких детей в нашем доме.
Мы ставили эти принципы превыше всего; они держали нас вместе. Мы оба были увлечены карьерой, и у нас было мало времени друг для друга, не говоря уже о семье.
Я не был романтиком, и Минджи не возражала, потому что она тоже не была романтиком. Нас нечасто видели держащимися за руки или целующимися на публике. Мы не любили прижиматься друг к другу или выражать свои чувства в социальных сетях, но это не означало, что наша любовь была ненастоящей. Мы просто любили по-своему. Мы были логичной парой, которая понимала, что значит быть влюбленными, преданными друг другу, но мы никогда по-настоящему не погружались в романтические аспекты отношений.
Наша любовь была продиктована взаимным уважением, в ней была определенная структура. Каждое важное решение всегда было тщательно продумано и часто включало диаграммы и таблицы. В тот день, когда я сделал ей предложение, мы составили пятнадцать круговых диаграмм и блок-схем, чтобы убедиться, что мы принимаем правильное решение.
Вот почему меня встревожило ее внезапное вторжение в мой рабочий процесс. Она никогда так не поступала, и вмешательство в мой дедлайн было более чем странным.
Девяносто пять тысяч слов, прежде чем рукопись отправится в редакцию через две недели. Девяносто пять тысяч слов – это в среднем шесть тысяч семьсот восемьдесят шесть слов в день. Это означало, что следующие две недели своей жизни я проведу перед компьютером, с трудом отрываясь от экрана, чтобы глотнуть свежего воздуха.
Мои пальцы работали на предельной скорости, печатая так быстро, насколько это возможно. Багровые мешки под глазами выдавали мое изнеможение, а спина болела от долгого сидения в кресле. И все же, когда я сидел перед компьютером с зудящими пальцами и глазами зомби, я чувствовал себя самим собой.
— Чонгук, — сказала Минджи, отрывая меня от моего мира ужаса и возвращая в свой. — Нам пора идти.
Она стояла в дверях моего кабинета. Ее волосы были растрепаны, а вчерашний макияж размазался по лицу.
Я видел свою жену плачущей всего два раза с тех пор, как мы сошлись: один раз – когда она узнала, что беременна, семь месяцев назад, и другой – когда четыре дня назад пришли плохие новости.
— Разве тебе не нужно выпрямить волосы? — спросил я.
— Сегодня я не буду этого делать.
— Ты всегда выпрямляешь волосы.
— Я не выпрямляла волосы уже четыре дня, — она нахмурилась, но я не стал комментировать ее разочарование. В тот вечер мне не хотелось разбираться с ее эмоциями.
За последние четыре дня она превратилась в развалину, полную противоположность той женщине, на которой я женился, а я был не из тех, кого волнуют чужие эмоции. Минджи нужно было взять себя в руки.
Я снова уставился на экран компьютера, и мои пальцы снова забегали по клавиатуре.
— Чонгук, — проворчала она, ковыляя ко мне со своим очень беременным животом. — Нам пора идти.
— Я должен закончить свою рукопись.
— Ты не переставал писать последние четыре дня. Ты ложишься в три часа утра, а встаешь в шесть. Тебе нужен перерыв. Кроме того, мы не можем опаздывать.
Я прочистил горло и продолжил печатать.
— Я решил, что мне придется пропустить это глупое мероприятие. Прости, Минджи.
Краем глаза я заметил, как у нее отвисла челюсть.
— Глупое мероприятие? Чонгук… это похороны твоего отца.
— Как будто это должно что-то для меня значить.
— Но это и правда что-то для тебя значит.
— Не надо решать за меня. Это унизительно.
— Ты устал, — сказала она.
— Я посплю, когда мне стукнет восемьдесят или когда я стану моим отцом. Уверен, сегодня он спит особенно крепко.
Она поморщилась, но мне было все равно.
— Ты что, пил? — обеспокоенно спросила Минджи.
— За все года, что ты меня знаешь, разве я когда-нибудь пил?
Она окинула взглядом все окружающие меня бутылки с алкоголем и тихо выдохнула.
— Знаю, прости. Просто… ты поставил на стол еще несколько бутылок.
— Это посвящение моему мертвому отцу. Пусть он сгниет в аду.
— Не говори плохо о мертвых, — сказала Минджи, прежде чем икнуть и положить руки себе на живот. — Боже, ненавижу это ощущение. — Она убрала мои руки с клавиатуры и положила их себе на живот. — Как будто она бьет меня по всем внутренним органам по очереди. Это просто ужасно.
— Очень по-матерински, — с издевкой сказал я, не убирая рук.
— Я никогда не хотела детей, — выдохнула она и икнула еще раз. — Никогда.
— И вот мы здесь, — ответил я.
Через два месяца ей придется родить живое человеческое существо, которое постоянно будет нуждаться в ее любви и заботе, и мне казалось, что она все еще не пришла к этому осознанию.
Если кто и был способен на проявление любви еще меньше, чем я, – это моя жена.
— Боже, — пробормотала она, закрывая глаза. — Сегодня ощущается особенно странно.
— Может, нам стоит поехать в больницу, — предложил я.
— Хорошая попытка. Ты едешь на похороны своего отца.
Черт.
— Нам все еще нужно найти няню, — сказала она. — Фирма дала мне несколько недель декретного отпуска, но они мне не понадобятся, если я найду приличную няню. Желательно маленькую пожилую японку с грин-картой.
Я недовольно нахмурил брови.
— Ты же понимаешь, что это звучит отвратительно и по-расистски? Особенно в присутствии твоего мужа – наполовину японца.
— Какой из тебя японец, Чонгук? Ты не знаешь японского языка и никогда там не был.
— И поэтому я не могу быть японцем? Понятно, спасибо, — холодно ответил я.
Порой моя жена становилась мне совершенно ненавистна. И хотя мы соглашались во многих вещах, иногда слова, вылетавшие у нее изо рта, заставляли меня усомниться во всех диаграммах, которые мы когда-либо делали.
Как кто-то настолько красивый мог быть настолько уродливым?
Стук, стук. Не убирая руку с живота Минджи, я почувствовал, как у меня сжимается сердце. Эти слабые удары напугали меня. Я точно знал, что не подхожу для отцовства. История моей семьи наглядно демонстрировала, что из моего рода не выходит ничего хорошего.
Я просто молился, чтобы ребенок не унаследовал мой характер или еще хуже – характер моего отца.
Минджи прислонилась к моему столу и начала перекладывать мои идеально разложенные бумаги, в то время как мои пальцы все еще лежали на ее животе.
— Пора идти в душ и одеваться. Я повесила твой костюм в ванной.
— Я же сказал тебе, что не могу поехать. У меня дедлайн.
— А твой отец уже перешел черту дедлайна, и теперь мы должны отправить его рукопись в последнее путешествие.
— Его рукопись – это его гроб?
Минджи нахмурилась.
— Нет. Не говори глупостей. Его тело – это рукопись, а гроб – это переплет.
— Чертовски дорогой переплет. Я не могу поверить, что он выбрал гроб, отделанный золотом, — я замолчал и прикусил губу. — Хотя если подумать, это в его стиле. Ты же знаешь моего отца.
— Сегодня там будет очень много народу. Его читатели, его коллеги.
Сотни людей соберутся в одном месте, чтобы отпраздновать жизнь Чон Джихуна.
— Это будет настоящий цирк, — простонал я. — Они будут оплакивать его, пребывая в абсолютной печали и трагично закатывая глаза в неверии. Они начнут рассказывать свои истории, делиться болью: «Только не Джихун, не может быть. Благодаря этому великому человеку я занялся писательством. Только из-за него я уже пять лет не притрагивался к спиртному. Не могу поверить, что он ушел. Чон Джихуг – мужчина, отец, герой. Мертвец». Мир будет скорбеть.
— А ты? — спросила Минджи. — Что ты будешь делать?
— Я? — Я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Я закончу свою рукопись.
— Тебе грустно, что он ушел? — спросила моя жена, потирая свой живот.
Ее вопрос на мгновение задержался у меня в голове, прежде чем я ответил:
— Нет.
Я хотел по нему скучать. Я хотел его любить. Я хотел его ненавидеть. Я хотел его забыть.
Но я ничего не чувствовал. Мне потребовались годы, чтобы научиться ничего не чувствовать к отцу, стереть всю боль, которую он причинил мне и тем, кого я любил больше всего на свете. Единственный способ избавиться от боли – это запереть ее на замок и забыть все его дурные дела, забыть свои мечты о заботливом отце. Заперев боль, я разучился чувствовать себя полноценным человеком.
Минджи не возражала против моей запертой души, потому что она тоже ничего не чувствовала.
— Ты ответил слишком быстро, — сказала она.
— Самый быстрый ответ всегда самый честный.
— Я скучаю по нему, — низким голосом сказала она, пытаясь выразить свою боль по поводу потери моего отца.
Можно сказать, что Чон Джихун стал лучшим другом миллионов благодаря своим книгам и вдохновляющим речам которые он продавал миру. Я бы тоже скучал по нему, если бы не знал, кем он был на самом деле.
— Ты скучаешь по нему, потому что никогда его не знала. Прекрати хандрить из-за человека, который не стоит твоего времени.
— Нет, — резко ответила она с болью в голосе. Ее глаза наполнились слезами – в который раз за последние несколько дней. — Не смей этого делать, Чонгук. Не обесценивай мою боль. Для меня твой отец был хорошим человеком. Он был добр ко мне, когда ты был холоден, и заступался за тебя каждый раз, когда я хотела уйти, так что не надо говорить, чтобы я перестала хандрить. Ты не можешь решать, что мне чувствовать, — сказала она, и я ощутил, как все ее тело сотрясается от слез.
Я склонил голову, смущенный ее внезапной вспышкой, но затем мой взгляд упал на ее живот.
— Ого, — ошеломленно пробормотал я.
Минджи резко выпрямилась.
— Что такое? — спросила она немного испуганно.
— Я думаю, у тебя просто случился эмоциональный срыв из-за смерти моего отца.
Она глубоко вздохнула и застонала.
– О боже, что со мной такое? Эти гормоны превратили меня в размазню. Я ненавижу все, что связано с беременностью. Клянусь, после этого я сделаю стерилизацию, — поднявшись, она вытерла слезы и сделала более глубокий вдох. — Ты можешь сделать мне сегодня хотя бы одно одолжение?
– Какое?
– Можешь притвориться, что тебе грустно? Если люди увидят, что ты улыбаешься на похоронах, – пойдут ненужные разговоры.
Я одарил ее преувеличенно хмурым взглядом.
Она закатила глаза.
— Хорошо, а теперь повторяй за мной: мой отец был по-настоящему любим и нам будет его очень не хватать.
— Мой отец был настоящим ублюдком, и никто не будет по нему скучать.
Она похлопала меня по груди.
— У тебя почти получилось. А теперь иди одевайся.
Ворча себе под нос, я поднялся с кресла.
— О! Ты заказывал цветы для церемонии? — крикнула Минджи.
Я стянул свою белую футболку через голову и бросил ее на пол ванной.
— Сто тысяч вон за бесполезные растения для похорон, которые отправятся на помойку всего через несколько часов.
— Людям понравится, — сказала Минджи.
— Люди – идиоты, — ответил я, вставая под обжигающе горячую струю душа.
Я изо всех сил старался придумать, какую речь произнести в честь человека, который был героем для многих, но дьяволом для меня. Я пытался откопать воспоминания о любви и заботе, о том, как я им гордился, но ничего не вышло. Ничего. Никаких настоящих чувств.
Мое сердце – которое он превратил в камень – оставалось совершенно пустым.