Глава 16
Клубы дыма от горящих благовоний поднимались к небесам, словно прося богов о милости, но небо над столицей Сяньлэ было свинцово-серым и безмолвным. Воздух гудел от приглушенных рыданий, смешанных с монотонным чтением сутр монахами. Белые фонарики, символ траура, колыхались на ветру, отбрасывая бледные, пляшущие тени на лица собравшихся.
Я стояла как вкопанная, облаченная в грубые холщовые одежды, которые натирали кожу. Мои пальцы, спрятанные в широких рукавах, были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Но эта боль была ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри, что поселилась во мне с момента моего прибытия в этот мир, теперь разрослась до вселенских масштабов, поглотив все до последней искорки чувств.
Гроб из отборного сандала, украшенный резными нефритовыми фениксами, казался чудовищно огромным для хрупкого тела моей матери, что покоилось внутри. Она вообще очень глупая женщина, которая бросила все ради любви, а вернулась в родные стены лишь для того, чтобы умереть, прикрыв собой сестру-императрицу от стрелы мятежника.
Ирония судьбы была столь горькой, что во рту стоял вкус желчи. Она вернулась, чтобы найти защиту, а вместо этого сама стала щитом для той самой сестры, чье прощение искала.
— Она умерла героиней, — шептались при дворе.
— Она искупила свою вину перед семьей, — вторили им чиновники.
И хоть матушку сейчас считают героиней, на мне до сих пор висит клеймо дочери предательницы, которая сбежала с каким-то дураком из столицы, а затем привезенной сюда ненужным отпрыском, которого все, без зазрения совести, шпыняли.
Мой взгляд упал на тётю, стоящую чуть поодаль под балдахином из белого шелка. Ее поза была безупречно прямой, но я видела, как дрожат ее пальцы, сжимающие ритуальную табличку.
Думаю, тётушка очень сильно ждала возвращения моей матушки в столицу, но никак не ожидала, что встреча сестёр закончится так быстро.
И тут мое сердце, дрогнуло от чувства ядовитой несправедливости.
Почему мама? Мама, которая за эти месяцы в холодных стенах дворца стала для меня единственным источником тепла? Мама, которая тихими ночами пела мне колыбельные, которые знала ее настоящая дочь? Мама, которая, даже горюя о муже, находила в себе силы гладить меня по голове и шептать: «Ничего, моя хорошая, мы вдвоем справимся»?
Она защитила свою сестру, а я осталась одна... Совсем одна...
Гул в ушах нарастал, заглушая заунывные песнопения. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Эти похороны были последним, жестоким напоминанием о моем месте в этом мире — пятно, ошибка, человеком, чье существование приносит лишь несчастья. Сначала погиб отец от моей руки, теперь мать из-за моего присутствия здесь. Я была проклятием.
Внезапно я ощутила на своем плече легкое, почти невесомое прикосновение. Я медленно, как во сне, повернула голову.
Рядом стоял Се Лянь, его лицо, обычно выражавшее лишь вежливую, отстраненную учтивость, сейчас было серьезным. В его золотых глазах читалось что-то, что я не могла распознать. Быть может, понимание? Или просто долг? Он был наследным принцем, а я — его внезапно появившейся кузиной, которую теперь постигло горе. Его присутствие здесь было ритуалом, такой же частью церемонии, как белые фонари или курение благовоний.
— Держись, — тихо произнес он. Его голос был ровным, без единой трещинки, идеально выверенный, казенный шепот соболезнования.
Эти два слова обожгли своей фальшью. «Держись». Ради чего? Кого? Ради этих холодных стен? Ради тети, которая видит во мне лишь напоминание о погибшей сестре? Ради него, наследного принца, чья обязанность бросать сиротам утешительные фразы?
Я не ответила, просто отвела взгляд, снова уставившись на песчаный гроб. Мое молчание было громче любого крика. Прикосновение его руки исчезло так же бесшумно, как и появилось, он выполнил долг, отметил галочкой в списке придворных ритуалов: «Поддержать осиротевшую кузину».
И в этой пустоте, в этом одиночестве посреди толпы, ко мне вернулось одно-единственное, давно забытое ощущение ярости, и она возникла на Се Ляня, за его идеальное спокойствие, за его невозмутимость. Он мог позволить себе сочувствие как жест, у меня же не было даже права на настоящее горе, оно было еще одним элементом декораций в его безупречной жизни.
Траурная процессия тронулась. Гроб понесли к усыпальницам императорской семьи. Толпа медленно поплыла за ним. Меня кто-то мягко подтолкнул вперед, и я пошла, как марионетка, не чувствуя ног. Белые одежды шуршали, словно шепча мне на ухо: «Одна. Одна. Одна».
Мы шли через дворцы и сады, и я видела лица, которые смотрели на меня, как на диковинку, словно со словами: «Смотрите, дочь той самой Минь Линг, что сбежала с воином, а теперь вот как героиней погибла. А девочка-то осталась. Интересно, что с ней будет?»
Их взгляды были тяжелее свинцового неба, они были оценивающие, словно я какой-то товар на выставке. Я пыталась найти в этой толпе хоть один взгляд, в котором было бы не любопытство, а просто человеческое участие. Хоть одну искру тепла в этом ледяном море лиц.
И снова, против воли, мой взгляд нашел Се Ляня. Он шел впереди, рядом с императрицей, его спина была прямой, плечи расправлены. Юный принц, несущий бремя будущего своей страны даже здесь, среди смерти. Он был частью этого мира, его квинтэссенцией, а я случайным пятном на идеальном полотне.
В какой-то момент он обернулся, взгляд скользнул по мне, задержался на секунду. И снова в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. Может, беспокойство? Нет, скорее... оценка, будто он проверял, не упаду ли я, не разрыдаюсь ли, не нарушу ли своим неподобающим поведением стройный ритуал похорон. Я встретила его взгляд, и в тот миг ярость внутри меня вспыхнула с новой силой. Я выпрямила спину, сжала челюсти и отвела глаза, демонстрируя ледяное, отстраненное спокойствие, которое, быть может, было ничуть не хуже его собственного.
Я не нуждаюсь в его жалости, не стану слабой. Если этот мир требует масок, я надену самую прочную.
Церемония у усыпальницы казалась бесконечной. Песнопения, поклоны, возжигания огня. Каждый ритуал был ударом молота, вбивающим в мое сознание окончательность происходящего. Земля, падающая на крышку гроба, звучала как приговор.
Когда все окончательно завершилось, и толпа начала расходиться, я осталась стоять на месте. Не потому, что не могла уйти, а потому, что не знала, куда идти. Раньше был путь в покои, где ждала мама, теперь этого пути не существовало.
Ко мне подошла фрейлина императрицы.
— Госпожа Ци, — ее голос был сладким и безжизненным, как сироп. — Ее Величество просит вас следовать за мной, для вас приготовлены новые покои.
Новые покои, как интересно. Старые, те, что с холодным цветом цин, теперь, видимо, должны были освободить. Меня перемещали, как вещь, с глаз долой из- сердца вон. Я молча кивнула и пошла за ней, не оглядываясь на свежую могилу. Что было смотреть? Там лежало лишь тело. Тот светлый лучик, что согревал меня в этом мире, угас. Осталась пустота.
Новые покои оказались меньше, но такими же безликими. Здесь преобладал белый цвет, все было безупречно чисто и стерильно. Ни единой личной вещи, ни намека на то, что здесь кто-то жил. Идеальное место для призрака.
Я подошла к окну. За ним раскинулись сады Сяньлэ, такие же ухоженные и искусственные, как и все в этом дворце. Где-то там был Се Лянь: готовился к своему великому будущему. Где-то там была императрица, скорбевшая о сестре. А здесь была я, никому не нужная.
Ярость понемногу угасала, сменяясь все той же знакомой, давящей апатией. Что теперь? Жить дальше? Ради чего? Чтобы быть вечным напоминанием о чужой трагедии? Чтобы служить живым укором для тети? Чтобы быть обузой для двора?
Я сжала пальцы на подоконнике, камень был холодным, как и прикосновение Се Ляня. Он поддержал меня, как умел, для него это был ритуал, а для меня последняя капля, переполнившая чашу отчуждения. В его мире не было места моему хаосу, моей боли, моей ярости. Его мир был выстроен, как храм, а я была сорняком, проросшим сквозь идеальную кладку.
Я осталась одна, совершенно одна, и в этой пустоте не было даже эха. И, возможно, оно будет длиться вечно.
Вечность в этих стерильных стенах, в статусе никчемной приживалки, вечного напоминания о чужом горе.
«Нет».
Эта мысль обожгла меня сильнее, чем вся сегодняшняя боль. Я сжала кулаки, и уже не от горя, а от стремительно вызревающего решения.
«Я не позволю этому случиться».
Одиночество? Что ж, если это мой удел, я превращу его в оружие. Если я никому не нужна, я стану нужна самой себе, а для этого нужно не шаткое положение, которого у меня нет.
Мой взгляд снова мысленно вернулся к Се Ляню. Его «сочувствие» мне было фальшивым, но в его власть реальна. Он — будущее империи, солнце, вокруг которого вращается весь этот искусственный мир. И он единственный, кто бросил мне хоть какую-то соломинку, пусть и ритуальную.
«Он не проявил тепла».
Что ж, значит, я должна сделать так, чтобы он захотел его проявить: если он не чувствует связи, ее нужно создать; если он видит во мне лишь обузу, я должна стать чем-то большим.
И тут до меня дошло, с ледяной, кристальной ясностью. В Сяньлэ браки между двоюродными родственниками это не просто обычай, это стратегия, инструмент укрепления клановой власти. Императрица видит во мне больное место... но что, если я стану живым мостом, соединяющим ее с памятью о сестре? Ребенком, которого она не родила, но который будет носить кровь ее рода? Для нее это могло бы быть странным утешением, а для меня единственным шансом
Цель родилась в моем сознании, четкая и безжалостная, как клинок: «Я выйду за него замуж».
Это мой шанс превратиться из никчемной Ци, дочери предательницы, в кронпринцессу, а затем и в императрицу Сяньлэ. Это мой способ обрести власть над миром, который сегодня оттолкнул меня. Больше никто не посмотрит на меня с жалостью или презрением, больше я не буду бесправной сиротой.
Я расправила плечи и оторвала ладонь от холодного подоконника. Пустота внутри не исчезла, но она заполнилась новым содержанием: стальным стержнем решимости идти к своей цели.
_______
• Мой Telegram-канал: Mori-Mamoka||Автор, или ссылка в профиле в информации «Обо мне».
• Люди добрые, оставьте мне, пожалуйста, нормальный комментарий, мне будет очень приятно. Без спама!
• Донат на номер: Сбербанк – +79529407120