Насколько я помню
— Северус?
Голос вытаскивает меня из... ну, не совсем сна. Скорее мечтаний и воспоминаний о нем, о его вкусе, восторженном выражении лица, когда он кончил. Влажные мечты.
Я смотрю в камин и вижу голову Дамблдора. Я ерзаю на кресле. На *этом* кресле.
— Мы нашли его. Он жив.
По жуткому выражению лица директора я понимаю, что *жив* — это все, что можно о нем сказать. Но все равно, меня наполняет чувство облегчения. Взяв себя в руки, я киваю. Если бы не комок в горле, я мог бы спросить его о подробностях.
— Он в лазарете. Но повторяю, что тебя не должны видеть. Я буду держать тебя в курсе.
Я стискиваю зубы и снова киваю. Он исчезает в камине, и я пытаюсь убедить себя, что мне достаточно того, что мальчик жив. Мне не нужно его видеть. О нем хорошо позаботятся. У его постели уже, наверное, хлопочет весь Хогвартс. И он не нуждается во мне.
Я наливаю себе стакан бренди и пытаюсь не думать о том, что у меня есть плащ-невидимка. Я же взрослый человек. Я сделаю так, как мне приказано. Пусть Дамблдор попросил только о том, чтобы меня не видели. Все равно он не имел в виду плащ, думать так — это ребячество.
*Он жив*. Если бы я верил в богов, я молился бы весь день. Я вздыхаю и чувствую пробежавшую по мне дрожь. Я гадаю, в какой форме он может быть после пребывания в течение нескольких часов в компании Темного Лорда. Но я прерываю эти мысли. Он жив. Это главное.
Если это только не тот случай, когда "скорее жив, чем мертв". Я снова думаю о плаще.
Да, к черту все. За последние двадцать четыре часа я нарушил столько правил, что это уже не в счет. Директор не узнает. Я просто посмотрю на мальчика. Никто не узнает об этом.
Я достаю плащ из сундука и иду к камину. Я удивляюсь, каким жалким я стал, и отправляюсь в пустой класс недалеко от лазарета. Завернувшись в плащ, я иду к лазарету. К счастью, дверь приоткрыта.
Мое сердце сжимается, когда я слышу крик. Я вхожу в дверь и вижу слабо освещенную комнату и три фигуры, склонившиеся над кроватью.
— Продолжайте говорить с ним, я попробую что-нибудь посильнее, — говорит Помфри и идет неподражаемой самодовольной походкой. Я вижу Люпина и Блэка.
Я проклинаю свое невезение. Передо мной оборотень, который легко обнаружит меня, и пес. Хотя я не знаю, насколько сильно его обоняние, когда он в человечьем обличье.
— Гарри... — шепчет Блэк, — Черт, о чем я должен с ним говорить?
Я подхожу ближе, чтобы увидеть мальчика. Он сидит на кровати, завернувшись в одеяло, уставившись в никуда. Очевидно, кататония. Я пытаюсь дышать ровно и успокоить бешено колотящееся сердце.
Теперь говорит Люпин, — Гарри, это профессор Люпин. Вы в Хогвартсе. Вы меня понимаете?
Он не обращает внимания. Он смотрит сквозь меня. Я вижу следы побоев. Ничего удивительного. Но его раны еще не обработаны. Он грязный. Я слышу скрип двери, и в комнату входит Дамблдор. На мгновение мне кажется, что он меня видит. Но он проходит мимо, и я еле сдерживаю вздох облегчения.
— Как он?
— Он... сошел с ума, — голос Блэка полон безнадежности. Ублюдок. Хренов крестный. Мальчик прошел через ад, а он готов запереть его в Больницу Святого Мунго. Если бы они просто убрались все отсюда к черту...
— Думаю, что с ним все будет в порядке, — Дамблдор. Звучит неуверенно. Я вдруг вспоминаю Лонгботтомов. Блестящие волшебники превратились в идиотов, пускающих слюни в комнате без окон. Как насмешка, их сын не превзошел и этого.
— Поппи дала ему снотворное. Его перестало трясти, но посмотрите на него, Албус...
— Блэк указывает на человеческое тело, которое является Поттером. Я подхожу чуть ближе, но слышу шаги Помфри. Я делаю шаг назад, чтобы не быть пойманным.
Она несет бокал, в котором, должно быть, еще одна доза снотворного. — Гарри, дорогой, ты должен это выпить, — она кладет руку ему на затылок, и он кричит, отскакивая от ее прикосновения. Она устало смотрит на Блэка, и тот кивает. Он со вздохом прикасается к подбородку Поттера, пытаясь поднять его голову.
Поттер кричит и отбивается от их рук. Одеяло падает, и я вижу его тело — такое же израненное, как и лицо. Даже в этом свете, с такого расстояния, я вижу, как сильно он пострадал. Люпин борется с его руками, пока Блэк держит голову. Кажется, него нет сил для борьбы. Крик превращается в непрерывный плач, по щекам бегут слезы, прокладывая дорожки по грязной коже.
Я отворачиваюсь, не в силах выносить это зрелище. Я убеждаю себя, что он просто в шоке. Он выздоровеет. На память тут же приходят все те пытки, которые я видел. В которых участвовал. Просто чтобы удовлетворить свои садистские импульсы. Это были безымянные жертвы, ничего личного. Я не хочу думать, что могло случиться с тем, к кому Темный Лорд испытывает личную неприязнь. И я чувствую благодарность, что Волдеморт — такой гордый ублюдок. Будь он капельку умнее, он бы просто убил мальчика, а не доказывал бы каждый раз свое превосходство.
Он должен посмотреть маггловские фильмы. Он бы знал, что случается со злодеями, которые устраивают шоу.
Булькающий стон говорит мне, что им удалось влить зелье ему в горло. Я слышу, как Помфри говорит, — Теперь тебе будет лучше, Гарри, — через мгновение она уходит.
Я подхожу ближе. Он лежит, свернувшись в комок, прикрыв голову руками. Его взгляд блуждает, он пытается сфокусироваться в моем направлении.
— Северус? — стонет он.
Мой рот открывается. Сначала я думаю, что он каким-то образом может видеть меня или чувствовать мое присутствие. Затем до меня доходит, что в комнате полно людей, которые не должны слышать, как он называет меня по имени. Никогда. Блэк сжимает кулаки и отворачивается от кровати.
— Черт возьми, почему он продолжает спрашивать о... — Блэк рычит и пытается справиться с собой, — Если этот ублюдок...
Дамблдор перебивает его, — Северус не сделал ничего плохого, он помогал мальчику. Я абсолютно доверяю ему. Как тебе.
Я отрываю глаза от разъяренного лица Блэка и смотрю на Поттера, который проиграл борьбу со снотворным.
— Поппи позаботится о нем. Минерва приготовила для вас комнаты. Сириус, ты выглядишь устало, почему бы тебе не отдохнуть?
— Я его не оставлю.
— Сириус, я понимаю тебя. Но сейчас ты ничем не сможешь ему помочь. Я скажу тебе, когда мы узнаем, насколько он пострадал. Пожалуйста.
Люпин тащит Блэка за собой, и они выходят. Я тоже направляюсь к двери, когда Дамблдор поворачивается и глядит прямо на меня с улыбкой.
— Похоже, Гарри плохо повлиял на тебя, Северус.
Блин. Я похож на дурака, не так ли?
***
— Думаю, я должен был предположить, что вы можете видеть через этот дурацкий плащ.
Он вздыхает. — Да ладно, это неважно. В конце концов, никто больше не заметил. Можешь его снять. Я скажу Поппи, что ты вернулся, — он достает палочку и запирает дверь. Я снимаю плащ.
— Насколько все плохо? — я собираюсь с силами перед его ответом. Судя по его ранам, я ожидаю самого плохого. Конечно, Cruciatus — самое любимое проклятие Темного Лорда, но он чаще использует его в дуэли или для напоминания о своей силе. Сомневаюсь, чтобы он рискнул снова сразиться на дуэли с мальчиком. Учитывая садистские привычки Темного Лорда, Cruciatus — это детские забавы по сравнению с тем, на что он способен при наличии времени. Мальчик пропадал восемь часов.
— Мы не смогли его как следует обследовать. Он, вероятно, в шоке. Он попробовал проникнуть в хижину Хагрида. Скорее всего, он хотел найти тебя.
— Очевидно, он бредил, — говорю я, ужасаясь навалившейся на меня вине. Я говорю себе, что это естественно, что он меня искал. Я был последним человеком, с которым он общался перед тем, как попасть в ад. К тому же я его персональный транквилизатор. Я его *успокаиваю*.
*Я люблю тебя, Северус*. Я сжимаюсь в комок, и пытаюсь не думать о том, что все, кто когда-то говорил эти слова, уже умер или умирает.
Дамблдор невесело фыркает. — Северус, думаю, что нам нужно придумать, как объяснить крестному Гарри, почему вдруг тот зовет своего самого нелюбимого профессора в тяжелые минуты. Ты слышал, Сириус подозревает самое плохое. Конечно, я объясню ему, почему необходима строгая секретность. Но, может быть, у тебя есть идеи, что сказать ему?
Его слова впиваются в мой мозг. Честно говоря, я чувствую некоторое удовлетворение от идеи рассказать Блэку все. Пусть знает, что пока его не было, сын Джеймса сблизился со мной. И если бы я был самоубийцей, то с удовольствием посмотрел бы на лицо Блэка, когда тот узнает, как именно я успокоил мальчика.
— Поступайте, как сочтете нужным, — говорю я и слышу быстрые шаги Помфри.
— Северус, как вы здесь оказались?
Дамблдор отвечает за меня, — Северус согласился оказать нам необходимую помощь. Буду вам признателен, если вы не будете рассказывать о его присутствии здесь кому-то еще.
Если она и находит его слова странными, она не показывает этого. Она кивает и говорит с легкой улыбкой, — Хорошо, Северус. Только боюсь, что сейчас вы ничем не сможете помочь. Я дала ему Зелье-для-снов-без-сновидений. Но оно не подействовало. Тогда я добавила еще немного снотворного с анальгетиками. Это должно поддержать его по крайней мере пару дней. Я просто хочу его немного помыть. Он не очень-то доброжелательно реагирует на попытки к нему прикоснуться. Бедняжка.
Я морщусь от ее слов. Ему не нужна жалость, ему нужна помощь. Конечно, он не дает к себе прикоснуться. Тот, кто вырвался живым из лап Пожирателей смерти, не забывает этого. Если Поттеру не нужен был психоаналитик до этого, он понадобится сейчас. Я надеюсь только, что его сознание вытеснит воспоминания об этом кошмаре. Если, конечно, он вернется в сознание.
Вдруг я слышу хриплый крик. Помфрей хватается за сердце и отпрыгивает от кровати. Он переводит взгляд с меня на Албуса. Поттер дрожит и стонет снова. На его лице появляется гримаса боли.
— Я... Но как... — заикается Помфрей, — Я не понимаю. Я дала ему дозу, которая свалила бы с ног горного тролля. Я едва к нему прикоснулась.
Она поднимает бровь и вздыхает перед новой попыткой. Когда она кладет руку ему на плечо, он кричит и пытается вырваться. Она упрямо поджимает губы и быстро толкает его, он падает на спину. Он орет, как будто его сжигают заживо. До меня вдруг доходит, что он не просто избегает прикосновений человека.
*Насколько я помню, вы всегда любили лимоны*
Слова всплывают у меня в памяти, сердце подпрыгивает. Я смотрю на Помфрей, которая продолжает пытать мальчика назойливыми прикосновениями. Как только я обретаю дыхание, я кричу, — Стой! Не прикасайся к нему!!! — я вытаскиваю свою палочку и говорю "Вингардиум Левиоза". Это первое, что пришло мне в голову, и я тут же проклинаю себя за глупость.
— Северус! Что... — кричит Помфрей, когда мальчик поднимается в воздух, ускользая от нее. Я не могу ей ответить. Если я отвлекусь, мальчик упадет. Если он упадет, боль убьет его. К счастью, Дамблдор замечает мою проблему, и добавляет еще одно заклинание. Мальчик зависает в воздухе. Директор смотрит на меня с выражением лица типа "объясняй сам".
— Его отравили. Торт... — я останавливаюсь и смотрю на озадаченное лицо Помфри.
— Поппи, вы не могли бы оставить нас на минуту? — говорит Дамблдор, пристально глядя на меня.
Она выглядит сердитой, но выходит. Я падаю на стул без сил, усмехаясь над зловещим планом Волдеморта. Он вернул мальчика, чтобы тот погиб от проявленной заботы. Какая-то извращенная часть меня оценила его черный юмор. Другая часть чувствует облегчение, что у меня не было аппетита, и я не попробовал торт. Но большая моя часть гадает, как, черт побери, я собираюсь спасти его на этот раз.
***
Как только мы остаемся одни, я пытаюсь объяснить. Зелье, которое применил Волдеморт, проникает в спинной мозг, затем распространяется по кожным нервам. В результате его нервные окончания стали настолько чувствительными, что на пике действия зелья самое легкое прикосновение будет казаться ужасной болью. То есть само зелье не смертельно, но мальчик в итоге умрет от болевого шока.
— Ты можешь приготовить противоядие? — хрипло спрашивает Дамблдор.
Я поднимаю бровь. Ах да, противоядие. — Волдеморт еще не поработал над этим, — говорю я. Взгляд Дамблдора заставляет меня почувствовать стыд. Я должен был подумать, прежде чем сказать.
— Противоядия нет. Это зелье использовалось всего несколько раз. Это недостаточно эффективный метод пытки. Его слишком долго варить, и ингредиенты сложны в приготовлении, — Кроме лимона. Это мое собственное добавление к рецепту. Мне всегда нравилась идея придать смерти вкус.
Я никогда не видел Дамблдора таким старым. Он долго смотрит на то, как надежда волшебного мира парит над кроватью, голый и грязный. — Что мы можем сделать, Северус?
Я безнадежно качаю головой. — Мы должны помочь ему выжить, пока зелье не выведется из организма, — Звучит так просто. — Он ел торт около полудня, сейчас почти десять. Зелье достигает своего пика действия через двенадцать часов. Я не могу сказать, сколько это будет продолжаться, Албус. Я не видел, чтобы кто-то выдержал дольше четырнадцати часов. Его нужно обезболить, но любое заклинание работает только местно. Идеальным вариантом была бы общая анестезия. Но в сочетании с бешеным количеством белладонны в его крови, которое он получил из снотворного зелья... Он вряд ли сможет проснуться, — вспышка в глазах Дамблдора говорит мне, что он готов ухватиться за эту последнюю надежду. Это единственное, что нам остается. Я вздыхаю. — Вряд ли у Поппи найдется что-то достаточно сильное. Возможно, в Госпитале Святого Мунго, но я думаю, что это невозможно сделать легально.
Директор кивает и почти улыбается, — Я поговорю с Сириусом и Ремусом. Скажи Поппи то, что ей нужно знать.
Я киваю в ответ. — Скажите им, что нужно спешить. Через два часа его душа будет рваться из тела.
Дамблдор выходит, и я, наконец, позволяю себе рассмотреть мальчика. Он напоминает безжизненную марионетку. Да он и есть марионетка. Потерявшийся между Дамблдором и Волдемортом, он привязан за миллион нитей. Возможно, он бы предпочел смерть в качестве альтернативы этой жизни в постоянном страхе и безумию, которое уже поджидает его по ту сторону сегодняшней ночи.
Я пытаюсь взять себя в руки. Ему так не везет в жизни, что это почти смешно. Если я спасу его сейчас, это только отложит неизбежный финал. И жизнь его не станет счастливее. Но, по крайней мере, он умрет не так. Обнаженный и беспомощный, зависший в воздухе как сломанная игрушка. Это не смерть героя.
Я подавляю желание прикоснуться к нему. Провести рукой по его грязной коже. Его глаза закрыты, и лицо подергивается. Я не думаю, что он спит. Скорее балансирует на грани сознания. Количества стрихнина в его крови достаточно, чтобы нейтрализовать действие всех седатиков, которые он получил. Я вздыхаю. Когда мое дыхание достигает его кожи, он стонет. Я делаю шаг назад, и ограждаю его специальным заклинанием, защищая от... ну, от воздуха.
Я не хочу представлять, что произошло с ним. Раны и синяки покрывают его кожу, которая еще несколько часов назад предстала передо мной во всем своем юношеском великолепии. Мне приходит в голову, что я не единственный, кто лишил его сегодня невинности. Я не могу представить, насколько хуже было бы ему сейчас, если бы я не сделал этого. Меня наполняет странное чувство триумфа. Поттер подарил мне то, что эти ублюдки пытались у него украсть. Я рад, что у меня хватило ума принять этот дар.
Я задумываюсь. Эта мысль еще вчера показалась бы мне абсурдной. Где мой здравый смысл?
Итак, я официально заявляю, что лишился своего отточенного ума. Я пытаюсь свирепо посмотреть на мальчика. Но, учитывая, что он беспомощно висит над кроватью, я могу лишь устало пробормотать "глупый мальчишка" без малейшего намека на недовольство. Я чувствую слабость. Я иду к Помфри, и надеюсь поскорее добраться до глотка чего-нибудь крепкого.
***
Я снова сижу на полу в этом дурацком плаще, забившись в угол, как собака. Несчастная бесполезная собака, наблюдающая за спящим мальчиком. Я понимаю, что должен чувствовать какую-то благодарность к Блэку, который рисковал опять попасть в Азкабан, когда воровал анестетик, чтобы спасти мальчику жизнь. Но если бы я почувствовал что-то кроме отвращения, это было бы чудом. А я не верю в чудеса.
Если мальчик выживет, это может заставить меня переосмыслить веру в чудеса. Чем дольше я думаю над этим, тем больше убеждаюсь, что Волдеморт не мог просто отправить мальчика обратно. Скорее он наслаждался бы видом его страданий. Я убежден, что зелье предназначалось мне. Если бы я его проглотил, никто бы не спас меня от смерти. Никто бы и не узнал. Но Волдеморт не настолько глуп, чтобы думать, что я съем торт.
Нет. Мальчик сбежал. Но я не могу понять, как ему это удалось. Когда зелье подействовало, он просто не смог бы сосредоточиться достаточно для аппарации. Эта способность утрачивается к третьему часу отравления.
Мне вспоминается рыжеволосая маггловская девушка, которую Люциус выкрал из Лондона, чтобы проверить зелье. Я сидел в углу и бесстрастно наблюдал, как девушка выпила отравленный чай и глуповато хихикнула в ответ на блестящую обольстительную речь Люциуса. Я записывал ход эксперимента.
Все начинается с небольшого зуда вдоль позвоночника примерно через час после приема. Люциус всегда был готов помочь, и вот девушка уже извивается под его прикосновениями. Через три часа объект впадает в эйфорию. Объект становится похожим на кошку, наслаждающуюся теплом. В дальнейших экспериментах мы выяснили, что если объект был напуган, действие немного отличалось. Тело не подчинялось своему владельцу. Это пытка удовольствием. Поттер должен был умолять о прикосновении. Он сходил с ума от желания, но мог осознавать все, и ненавидеть себя за это.
Я проглатываю горькое чувство ненависти к себе, когда вспоминаю, как наслаждался зрелищем этой части эксперимента. Девушка билась в истерике, выкрикивая проклятия и оскорбления, умоляя Люциуса, о да... пожалуйста... прикоснуться к ней. Жертва превращается в невольного мазохиста, когда стирается грань между болью и удовольствием. Это было невероятно — наблюдать, как человек разрывается между отвращением и блаженством.
Но блаженство быстро сменяется болью. Сначала вся кожа начинает гореть. Я помню, как девушка поднималась на цыпочки, бессмысленно умоляя прекратить этот ад. Потом раздражение становится невыносимым. В это момент и нашли Поттера. Ему повезло. Часто это только начало пытки.
Ее крики настигали меня. Пронзительные вопли ударяли по моим нервам так, что меня стошнило. Нет, пытки никогда не были моим коньком. По крайней мере, физические пытки. Я предпочитаю затрахать мозги до умопомрачения. Этот же, немного видоизмененный полезный прием я использую и сейчас в преподавании.
Пение птиц прервало мои воспоминания. Уже утро, а мальчик все еще жив. С каждым часом надежда на то, что он выживет, возрастает. Я не могу сказать, вывелось ли зелье из его организма, но пик действия уже прошел. Риск сочетания снотворных с эфиром кажется теперь незначительным. К худу или к добру, он мальчик, который снова выжил.
***
Поттер не шевельнулся ни разу.
Спустя четыре дня непрерывного наблюдения за ним у меня в голове крутятся только три мысли — постель, ванна, виски. Не обязательно в этом порядке. Если я услышу еще один измученный вздох от его бесполезного крестного, то этот ублюдок получит удар от страшно разъяренной невидимой силы. Я пытаюсь сообразить, как я смогу встать незаметно, когда вдруг открывается дверь и входит Дамблдор. Он дает ему что—то похожее на свежий номер "Ежедневного Оракула".
Я пользуюсь моментом и поднимаюсь на ноги. Блэк ошеломленно смотрит на первую полосу газеты. — Сукин сын, — бормочет он, — Но он этого заслужил. Я хотел бы убить его сам.
Дамблдор обращает внимание на мой вопросительный взгляд и кивает, — Да, мне кажется интересным, что Питер был убит в ту ночь, когда Гарри сбежал, — говорит он.
Блэк смотрит на Дамблдора с ужасом. — Вы же не думаете, что Гарри его убил?
Мой желудок подпрыгивает, когда я рассматриваю такую возможность. Я не думаю, что Поттер достаточно силен, чтобы убить кого—то магией. Но мальчик много раз удивлял меня. Я смотрю на него и надеюсь, что это не правда. У него достаточно проблем и без висящего на его совести убийства.
— Нет, — говорит Дамблдор, — Нет. Просто я вспомнил ту ночь, когда ты вернулся в Хогвартс в поисках Питера.
Я усмехаюсь. Да, ночь, когда орден Мерлина ускользнул из моих рук. Я до сих пор виню в этом Поттера. Ночь, когда на меня напали собственные студенты, и не были за это наказаны. Ночь, когда Поттер назвал меня жалким за попытку спасти его шкуру. Ночь, когда я проявил невероятное терпение и не убил Блэка сразу же, как только увидел, из-за чего и остался в дураках. Другими словами, одна из худших ночей в моей жизни. Я почти рычу.
Дамблдор продолжает, — Гарри в ту ночь сохранил Питеру жизнь. Возможно, своей смертью Питер оплатил свой долг.
У Блэка вытягивается лицо, потом глаза опасно прищуриваются, — Он же убил Джеймса и Лили. Почему он должен спасать их сына? Этот человек трус.
Мне моментально приходит в голову, что в течение всех пятнадцати лет я обвинял Блэка в смерти Джеймса. Даже когда узнал в прошлом году, что это не правда, я все равно ненавидел его за это. Теперь, когда существование Петтигрю было доказано, мне нужно смириться с тем, что Блэк не предавал Джеймса. Меня тошнит, и я прислоняюсь к стене, испытывая к Блэку даже еще большее отвращение за то, что он заслуживал доверия Джеймса.
— Возможно, ты прав, Сириус. Но все способны искупить свои грехи, — Дамблдор смотрит на меня. Я отвечаю свирепым взглядом из—под своего плаща.
— Ремус это видел? — спрашивает Блэк, — Вы побудете с ним? Я скоро.
— Конечно.
Блэк уходит, бросив прощальный взгляд на Гарри. Я стою в углу. Дамблдор мягко улыбается.
— Этот человек пытался меня убить, — рычу я.
Я вижу, как подергиваются уголки его рта. Он уже готов начать банальную речь о добродетели прощения. Но он замолкает, когда из кровати раздается слабый стон.
— Гарри? — Дамблдор подбегает к кровати.
Его лицо кривится, и он закусывает губу. Снова стон. Он моргает глазами и разглядывает комнату, после чего снова зажмуривается. Я в ужасе — похоже, зелье все еще действует на него. Он снова громко стонет и сжимает зубы.
— Гарри? — снова спрашивает Дамблдор. Мальчик не отвечает. Его лицо искажено. Мое сердце сжимается. Это не сработало.
— Гарри, тебе больно? — спрашиваю я, пытаясь придать голосу спокойный оттенок.
Его лицо моментально успокаивается, дыхание замедляется. Он тянется руками к лицу.
— Мне так жаль... — стонет он, — Пожалуйста, не оставляйте меня здесь.