Невидимая граница.
Сквозь трескучую тишину рассвета в палатку медхижины медленно пробирался свет. Он ложился на лица мягким золотистым ореолом, прикасаясь к кожаным повязкам, задетым краям простыней, застывшим теням.
Каэлин проснулась первой.
Веки дрожали, словно оторвавшиеся листья, - сон ещё не спешил отпускать. Голова гудела от ночных образов, в которых мелькали крики, рычание, тьма, стиснутая болью грудная клетка и неясные образы друзей, чьи руки вытягивались к ней сквозь холодный лабиринт. Она вздохнула, коротко и едва слышно - и тут же поморщилась.
Тело отзывалось тупой болью. Спина словно расколота пополам, плечо горело под повязкой, нога ноющей тяжестью словно напоминала, как далеко она уползла от гривера. Дышать можно было, но глубоко - не хотелось.
Она не вставала. Просто лежала, стараясь найти глазами хоть что-то знакомое, за что можно было бы уцепиться - и нашла.
Минхо.
Он спал на полу, прямо у кровати, будто так и должно быть. Половина его тела была укрыта тонким одеялом, которое он, вероятно, в полусне натянул на себя. Одна рука раскинулась в сторону, а голова лежала на краю её кровати, как будто ему просто не хватило сил добраться до подушки.
Каэлин смотрела на него, и сердце медленно сжималось.
Он устал. Он вымотался. Он ведь не ушёл, когда мог - остался здесь, рядом с ней, словно это был его долг. Нет... не долг. Что-то большее. Теплее.
Прядь тёмных волос упала на его лоб, чуть дрожала от каждого вздоха. Каэлин медленно, почти с опаской, протянула руку - и осторожно убрала эту прядь. Кожа под её пальцами была тёплая. Он не шевельнулся. Сначала.
- Если бы ты и вправду хотела, чтобы я не проснулся, - вдруг тихо пробормотал Минхо, не открывая глаз, - не стоило так приятно гладить мне голову.
Она вздрогнула. Отдёрнула руку, будто обожглась. Щёки вспыхнули, и она с трудом удержалась, чтобы не ударить его подушкой.
- Ты... - начала было она, но он уже ухмыльнулся.
- У тебя талант, - продолжил он, всё ещё с закрытыми глазами. - Может, бросишь бегать по лабиринтам и откроешь массажный салон? Кай, серьёзно, я бы записался на сеанс.
- Минхо... - прошипела она, но без злости. Больше с тем особым раздражением, которое возникает, когда тебе слишком хорошо с человеком, чтобы сердиться всерьёз.
- Что? - Он приоткрыл один глаз, лениво, будто это требовало сверхусилия. - Я тут, между прочим, стал невинной жертвой твоих утренних экспериментов. Поглаживания, манипуляции, прикосновения... Я даже чувствую, как теряю голову. А теперь ещё и очарован.
- Перестань, - буркнула она, отворачиваясь, но уголки губ выдали её - улыбка уже расползалась по лицу.
Он сел, потирая затёкшую шею. Затем сощурился на неё:
- А знаешь, ты выглядишь ужасно мило, когда пытаешься выглядеть безразличной. Даже растрёпанная и бледная, ты всё ещё пытаешься притвориться строгой. Не выходит.
- Спал бы дальше, герой.
- Спал бы... да ты, между прочим, пыталась приручить мою голову.
- Это... Это не было приручением! - Каэлин резко села, но тут же вскрикнула от боли, схватившись за бок. Минхо тут же напрягся, подался вперёд.
- Осторожно! Эй. Тише. - Он уже рядом, рукой поддерживает её за плечи. - Чего ты рвёшься, как Томас в первый день?
- Я... просто... - пробормотала она, чуть выдохшись. - Просто... хотела показать, что не такая уж и мягкая.
Минхо хмыкнул, изучая её взглядом.
- Ну да. Конечно. Только ты сначала попробуй не умереть от попытки встать, а потом уже играй в крепкую орешку, ладно?
Она упрямо отвернулась, но он снова заговорил:
- И всё же... скажи честно. Ты влюблена в мои волосы?
Каэлин застонала и накрылась простынёй с головой.
- Всё, уноси свою очарованную голову из моего поля зрения.
- Значит, признаёшь? - ухмыльнулся он, уже устраиваясь рядом, снова опираясь подбородком на край её кровати. - Мои волосы - твоя слабость.
- Минхо.
- Да?
- Замолчи.
- Ладно, ладно. Только если ты ещё раз погладишь меня по голове. Но очень невинно.
Она вздохнула - устало, но с ноткой улыбки. И подумала, что, возможно, с таким Минхо даже боль не так уж страшна.
Минхо ушёл рано. Он сделал это с неохотой, как человек, которому не нравится оставлять что-то важное без присмотра - но всё же ушёл.
- Я мигом. Никуда не выходи. Ни шагу, Кай. Клянусь, если вернусь, а тебя тут нет - свяжу и прибью к кровати, - пробурчал он, не забыв подмигнуть и уложить на прикроватный стол фляжку с водой. - Всё ради твоего же блага, разумеется.
Каэлин только мотнула головой, и не сказала ничего. Но стоило ему скрыться за порогом, как её взгляд, до этого тяжёлый и мутный, вдруг прояснился.
Медленно, сдерживая болезненное движение, она поднялась. Боль отзывалась в боку, словно чей-то горячий палец нажимал туда, где жить не хочется.
Но Каэлин встала.
Как бы ни был тяжёл каждый шаг, как бы ни звенело в ушах - она пошла. Потому что лежать без дела - хуже. Потому что чувство, что она снова становится просто беспомощной, съедало изнутри.
Она вышла из медхижины, стиснув зубы, и, держась за стену, добралась до душевых. Холодная вода обрушилась на плечи. Сначала была почти невыносима - как будто обнажала каждый нерв, каждую трещину в теле. Но потом стало легче.
Под водой Каэлин стояла долго. Молчала. Мысли были спутанными, но среди них отчётливо пульсировало одно:
я жива. я снова в этом мире. и я больше не хочу быть только чьей-то заботой.
Когда она вышла на улицу, солнце уже полностью залило поляну. Глейдеры суетились: кто с лопатами, кто с корзинами. Смех, крики, звуки ударов по земле - обычная, шумная жизнь. Каэлин шла, не спеша, глядя, как дышит Глейд. И казалось, что с каждым шагом она тоже начинает дышать - по-настоящему.
- Да чтоб тебя.
Знакомый голос раздался позади, и сердце тут же сделало сальто.
Она обернулась - медленно. Минхо стоял в чьей-то чужой рубашке, чуть растрёпанный, чуть обескураженный. И жутко, до боли - взволнованный.
- Я ушёл на десять грёбаных минут, Каэлин. На десять. А ты уже гуляешь по лагерю, будто мы с тобой не договаривались, будто ты не еле дышала этой ночью! - голос его чуть дрожал, но взгляд был цепким, острым, как лезвие.
- Я просто вышла. Не реагируй так... резко.
- Резко? - он сделал шаг ближе. - Ты издеваешься? Да ты вчера едва не умерла! Тебя нашли в Лабиринте, чёрт возьми! Да я думал, что у меня сердце выскочит, когда увидел твою кровавую куртку у стены!
Она опустила взгляд. Он дышал тяжело. И даже его привычная насмешливость, кажется, дала трещину.
- Мне надо было встать. Я не могу просто... лежать. Я не хочу, чтобы на меня смотрели, как на хрустальную вазу, которую нельзя трогать.
Минхо подошёл вплотную, посмотрел на неё сверху вниз, тяжело выдохнул - и без слов поднял на руки.
- Минхо, не смей. Я... я серьёзно, - её голос стал чуть ниже. Но он уже развернулся и пошёл обратно к медхижине. Люди оборачивались, но никто не вмешивался.
- Да-да, ты серьёзная, я понял, - буркнул он. - Но знаешь, что ещё серьёзно? То, что я сейчас исполняю древний глейдерский ритуал под названием «доставь упрямую девушку обратно в кровать, пока она не свалилась в обморок».
- Минхо... поставь меня. Это унизительно.
- Знаешь, что по-настоящему унизительно? Слушать, как ты споришь на ходу, когда сама еле держишься. И да, кстати: если ты ещё раз так выскочишь, не предупредив - я тебя лично пришью к матрасу. Эстетично, конечно.
Каэлин закатила глаза, но сил спорить не было.
Он осторожно уложил её обратно, поправил подушку, накрыл пледом. А потом - не ушёл.
- Ты ненормальный, - выдохнула она, когда он сел рядом, не отводя взгляда.
- Вероятно. Но знаешь, кто меня таким сделал? - Он наклонился чуть ближе. - Одна девушка. С пылающим характером и склонностью исчезать в Лабиринте.
- Если бы я могла, я бы тебя сейчас ударила.
- Ага. А потом снова пожалела бы меня. И снова погладила по голове. Признайся, ты скучала по моей причёске.
Каэлин слабо усмехнулась и отвернулась, закрывая глаза. Сердце билось - слишком громко. А он опять остался рядом.
Минхо всё ещё сидел у её кровати, упёршись локтями в колени и внимательно разглядывая лицо Каэлин, будто пытался убедиться, что она действительно снова здесь - живая, настоящая. Она старалась не смотреть ему в глаза. Слишком много там было - заботы, тревоги, чего-то такого, от чего хотелось одновременно сбежать и прижаться ближе.
Тишину нарушил лёгкий стук в дверь.
- Можно? - раздался бодрый голос Ньюта, и в следующее мгновение он уже входил, придерживая поднос, на котором стояли две деревянные чашки с кашей и небольшой кувшин воды. Следом за ним - Чак, сияющий, как солнце.
- Ооо, ты встала! - радостно воскликнул Чак, подбегая к Каэлин, но остановился, увидев строгий взгляд Минхо. - Ну, то есть, не встала... ты просто... эээ, выглядишь лучше! Правда! - поправился он, и глаза у него загорелись. - Мы с Ньютом подумали, ты, наверное, голодная.
- Мы? - хмыкнул Ньют, опуская поднос на стол. - Это я решил, а ты просто захотел первым съесть всё, если она вдруг откажется.
- Я бы поделился! - возмутился Чак. - Немного. Может быть. Ну ладно, неважно.
Каэлин посмотрела на них - этих двоих, шумных, живых, обычных. И вдруг стало легче. Словно боль отступила, хотя бы на время.
- Спасибо, - тихо сказала она, и голос её был мягче, чем когда она разговаривала с Минхо. Не вежливо-сухой, а по-настоящему тёплый. - Вы такие... заботливые.
- Ну да, - фыркнул Минхо, перекрещивая руки на груди. - Конечно. Стоило мне всю ночь не спать, следить, чтоб ты дышала, таскать воду, успокаивать, прикрывать, не дать тебе умереть от упрямства - и на тебе. Чак - заботливый.
- Минхо... - протянула Каэлин, даже не глядя на него. - Не будь ты таким... Минхо.
Ньют рассмеялся, сев у изголовья кровати.
- Это вообще отличная характеристика, если вдуматься. Я это запишу.
- А я вырежу на дереве, - подхватил Чак и подмигнул Каэлин.
Она слабо усмехнулась. Почти не ощущая боли. Почти забыв про всё, что терзало внутри. И всё же, когда взгляд Минхо снова поймал её - остро, молча, - она поспешно отвернулась к Чаку, как будто именно он был здесь спасением.
- Я правда скучала по тебе, Чак, - прошептала она. - Как ты?
- Я? Да я отлично! Мы тут с Томасом чуть не подорвали картохранилище, ну ты знаешь, обычный день. Все очень волновались за тебя. Даже Галли. Ну, он, конечно, ворчал, как всегда, но... - он понизил голос, заговорщически. - Он первым принёс бинты в медхижину. Потом, правда, швырнул их в стену. Но это уже детали.
- Классика, - хмыкнул Ньют. - Только никому не говори, а то он меня утопит в своей надменности.
- Я никому, - пообещала Каэлин, а глаза её вдруг заблестели. Она почувствовала, как что-то сжимается в груди - от этой самой обыденности, от этой заботы, от того, что они здесь.
Минхо в это время молча налил ей воду в глиняную кружку и протянул. Она взяла - пальцы коснулись его. Только на секунду.
Каэлин отвела глаза.
- А теперь ешь, - приказал Минхо. - Или я сам тебя покормлю. И да, я знаю, как это звучит. Не заставляй меня это делать.
- Я бы посмотрел, - вставил Ньют. - Даже ставки бы сделал.
- Я бы снял это на камеру, - поддакнул Чак. - Жаль, у нас её нет.
Каэлин закатила глаза, но взяла ложку.
Медленно, аккуратно, не спеша.
- Всё-таки вы - ужасные, - сказала она тихо, с улыбкой. - Но такие родные.
Тишина вдруг сгустилась - на миг. Потому что в её голосе зазвенело то, что нельзя было не заметить: благодарность. Тонкая, уязвимая, настоящая.
Минхо только усмехнулся:
- Это ты сейчас говоришь, потому что я красивый.
- Минхо.
- Да?
- Ешь свою кашу и замолчи.
- Есть, сэр.
Когда Ньют и Чак наконец вышли, Минхо проводил их долгим взглядом - почти с облегчением, но и с лёгким беспокойством. Дверь за ними хлопнула, и наступила тишина. Густая, напряжённая. Тишина, в которой не на кого было отвлечься.
Каэлин сидела, опершись на подушку, будто так и должно быть. Ложка в её руке уже давно остановилась над чашкой, а глаза упрямо смотрели в окно, туда, где солнце мягко облизывало горизонт. Щёки её были чуть розовыми, взгляд - ясным. Как будто и не было той ночи, когда дыхание рвалось на клочья, а тени в Лабиринте жрали её тишину и силу.
- Знаешь... - тихо начала она, не поворачивая головы, - мне правда лучше. Я... хочу выйти. Немного пройтись. На воздух. Просто... подышать.
Минхо вскинул брови. Перевёл взгляд с неё на чашку, на бинты, на её плечо под рубашкой. И снова на неё.
- Нет.
Сухо. Резко. Без обсуждений.
Каэлин слегка прищурилась.
- Это не просьба, Минхо.
- Отлично. Тогда я тоже не прошу. Я запрещаю. - Он уселся на край кровати, руки скрестил на груди, взгляд - тяжёлый. - Ты едва вчера не сдохла. Лабиринт всё ещё у тебя под кожей. Ты ещё не оклемалась.
- Я не хочу оклемываться в четырёх стенах, - спокойно возразила она. - Мне нужно идти. Хотя бы немного. И я не собираюсь валиться в обморок - если тебе это интересно.
Он долго смотрел на неё, прищурившись. В его глазах мелькнуло раздражение, но оно было не злым - просто не знал, куда деть своё беспокойство. Потому что беспокоился - сильно. Слишком.
- Упрямая как тысяча Томасов, - буркнул он.
- Значит, ты пойдёшь со мной или мне брать палку в помощь?
Он вздохнул. Медленно. С натянутой, тяжёлой улыбкой.
- Пойду. Но только чтобы оттаскивать тебя обратно, если что.
Поляна встречала их мягким шумом листвы и утренней пылью. Всё вокруг дышало жизнью: где-то стучали молотки, кто-то кричал, а вдалеке уже перекликались сборщики. Но для Каэлин всё это было как сквозь стекло - размыто, приглушённо. Будто мир ещё не решил, вернуть её или оставить в полунеясной тени.
Она шла сама. Медленно, шаг за шагом, но уверенно. И не позволяла себе ни единого лишнего вдоха, ни морщинки боли на лице. Даже когда нога подкашивалась - стояла ровно. Минхо шёл рядом, чуть сбоку. Молчал, но бросал на неё взгляды - слишком частые, чтобы были просто из любопытства.
- Не собираюсь падать, если ты вдруг надеешься, - сказала Каэлин сдержанно.
- Ну вот, опять ты с этим своим ледяным голоском, - усмехнулся он. - Я бы даже испугался, если бы не знал, что утром ты гладила мне голову с выражением вечной любви.
- Минхо, - начала она предупреждающе, но он перебил:
- Что? Я просто пытаюсь разрядить обстановку. Ты выглядишь так, будто сейчас убежишь обратно в Лабиринт. Хоть бы притворилась, что тебе приятно, что я рядом.
Она на секунду остановилась. Повернулась к нему.
- Мне приятно.
Минхо открыл рот, но она уже снова пошла вперёд.
Он догнал её с кривой ухмылкой.
- Вот это было почти как признание. Прямо дрожу весь.
- Замри - может, сработает, - фыркнула она.
- Лучше скажи, куда тебя несёт. Я думал, мы просто пройдёмся по Поляне.
- К речке.
- О, замечательно. Хромая к реке. Конец уже близок, господи, - с преувеличенным драматизмом простонал он, но пошёл следом.