05
Кто бы знал, что объятья могут оказаться настолько будоражащими.
Прижимать близко к собственному телу Чонвона Чонсону ощущалось чертовски правильным. В его руках Ян — хоть и на пущее мгновение — показался уязвимым, хрупким и таким податливым, что сперва Пак на самом деле подумал, что всё происходящее оказалось не большим, чем яркой и такой невыносимой игрой воображения. И даже если бы всё это оказалось простой, но такой до чёртиков реальной фантазией, он был готов принять и это, лишь бы остаться в этом моменте настолько долго, насколько это вовсе предоставлялось возможным.
Чонсон знал это чувство и, что хуже всего, не желал прекращать, будучи осведомлённым о последствиях. Пак знал, куда это вело, ровно также, как и знал, что после не останется ничего, кроме сожалений. Но даже несмотря на всё это, позволил импульсу захватить контроль, а бушевавшему урагану противоречивых эмоций овладеть оставшимся здравым умом, напрочь выбивая землю из-под ног.
И тогда всё, что ранее казалось значимым, мгновенно потеряло смысл.
Никогда ещё Чонсон не целовал настолько робко и словно даже неумело. Он знал как, знал всё прекрасно, но не стал применять свои умения. Пак признался себе, что боялся напугать. Ровно также, как боялся, что Ян оттолкнёт, прервёт и в дребезги разобьёт момент, при том потребовав объяснений, дать которые Чонсон не мог не то что Чонвону, а и самому себе.
Уж точно не сейчас.
Целовать Чонвона было приятно. Внутри всё затрепетало, стоило только прижать Яна ближе, а их губам сомкнуться. И если до этого Чонсон стоял на тонкой границе с реальностью, то после, не раздумывая, растворился в небытие, позволяя чувствам не только взять контроль над разумом, а и беспрекословно захватить тело.
В одно мгновение ранее непозволительно сильно бьющееся о рёбра сердце замерло. Чонвон обмяк в его руках, всё пытаясь хвататься за его руки, надеясь найти в них опору, и перестал противиться. Губы Яна приоткрылись, и он стал робко и неумело отвечать на поцелуй, окончательно лишая Чонсона возможности мыслить здраво. Пак ощущал, как разгоревшееся пламя собственных чувств палило его и испепеляло, словно он тотчас должен был развеяться пеплом над океанской гладью.
И, не кривя душой, Чонсон ощущал себя так впервые. Сколько бы раз он не целовал, никто ранее не заставлял его кровь вскипать в венах, а всё внутри сгорать от переполнявших чувств. Никогда ранее он так отчаянно не желал раствориться в поцелуе с не поддававшемуся объяснению упоением и желанием. И всё же отрицать факт того, что это было приятно, было бы кощунственно.
Пак не был в порядке.
Когда Эйдан Уоррен, зверски прервав его попытку побыть в одиночестве всего пару минут, произнёс: «Не ты ли говорил, что не станешь играть свадьбу, пока не выпустишься, обманщик?», паника разлилась венами, а в голове набатом забила мысль о том, что блондин даже если и не раскрыл их обман, то имел несколько догадок на этот счёт, а это уже ставило на кон всё. И тогда Чонсону оставалось немногое. В попытках объясниться он пытался неумело переубедить парня, вновь и вновь возвращаясь к версии о том, что Чонвон — тот, кому принадлежало его сердце, и тот, кому он на самом деле был готов посвятить свою жизнь.
После чего он всеми силами пытался не выдать собственного удивления от того, насколько же легко дались ему эти слова, уже где-то на подкорках опьянённого сознания догадываясь, что дело было не только в алкоголе или в том, что с началом их сфабрикованного медового месяца Чонсон на самом деле стал свыкаться с мыслью о том, что его лучший друг ныне стал его законным мужем.
Пак оказался чертовски благодарен, что стакан в его руках был наполнен в миг, когда с уст Уоррена слетело: «Ты самый настоящий влюблённый идиот, и я на самом деле завидую Джонни — он делает тебя счастливым. Вы оба увлечены друг другом настолько, что теряете голову». И после, когда он дополнил что-то, что, на самом деле, Чонсон уже не слушал. Тогда он опрокинул стакан с крепким алкоголем залпом, словно и впрямь надеясь таким образом смочить внезапно пересохшее горло, а главное — заглушить голос собственного подсознания, которое выкрикивало непрекращающиеся вопросы, суть которых, в общем-то, была одна.
Пак не желал верить, что всё стало настолько очевидно, и он — единственный, кто на самом деле ещё не понял всё до конца.
«Ты ведь знаешь, это звучит как клише, но вы практически созданы друг для друга: как части пазла, что дополняют один другого. Поэтому не отпускай его, Джей. Он идеален для тебя», — слова Эйдана выбили из лёгких Пака последний кислород, перехватив дыхание и стянув всё нутро в тугой узел. И именно они всё крутились в голове, отдаваясь и разносясь эхом по каждому уголку подсознания, когда он наспех кинул что-то неразборчивое в ответ и поспешил удалиться, на самом деле вовсе не зная от чего убегая.
И когда Чонсону всё же удалось найти знакомый силуэт Чонвона на носовой часте яхты, Пак не знал точно, что на самом деле им руководило, когда он подошёл к Яну со спины и обнял того: желание доказать всё ещё смотрящему Эйдану, что они были в отношениях, тем самым вновь подпитав их общую ложь, или же на самом деле ничем не объяснимое вожделение быть захлёстнутым этим порывом, пока собственное сердце сгорало от жгучего пламени смешанных чувств.
Но вот что Чонсон осознал однозначно: он не желал останавливать всё это, жаждая быть поглощённым этим огнём, даже если бы это значило то, что после от него не осталось бы ничего, кроме пепла.
Пак позволил себе верить, что Чонвон спишет ему с рук и эту вольность, даже если наперёд знал, что всё это вело к неминуемым последствиям.
Пропустив мягкие волосы сквозь пальцы, Чонсон отстранился всего на пущее мгновение, в последующий миг вновь припадая к губам Яна, в глубине души вовсе не желая останавливаться. Сильнее вжимая спину Чонвона к перилам, в которых лучшему другу всё же удалось найти так необходимую опору, Пак развёл руки по обе стороны от Яна, цепляясь пальцами за прохладное железо, всё продолжая робко и словно нерешительно сминать губы Чонвона.
А когда лёгкие сдавило от нехватки кислорода, Чонсон оставил последний лёгкий поцелуй на приоткрытых губах лучшего друга, в конечном итоге всё же отстраняясь.
Соприкоснувшись лбами, они простояли так пущие секунды, что по каким-то причинам показались Паку настоящей вечностью, возражать против которой он, в общем-то, не особо-то и хотел. И если бы Чонсон всё же был окончательно честен с собой, он бы признал тот факт, что где-то внутри блекло сверкала искорка надежды на то, что Чонвон если и не ответит на его вольность подобным безумством, то хотя бы начнёт разговор, не предвещающий ничего, кроме как разъяснений.
Но лучший друг не проронил ни слова. Ян только часто моргал и смотрел куда-то ему за спину — так, будто бы Пак не стоял прямо перед ним.
И тогда, сгорая от противоречивых чувств, не то желая вновь почувствовать под подушечками пальцев мягкую кожу губ Яна, не то вновь и вновь взывая к остаткам рациональности, твердящим, что он и так сделал достаточно, Чонсон протяжно выдохнул и уронил голову на плечо всё ещё шокированного Чонвона. И пока лучший друг так и не сумел найти в себе силы даже на то, чтобы пошевелиться и предпринять хоть что-то, Пак, прислушиваясь к учащённому сердцебиению друга, прикрыл веки и одними только губами прошептал:
— Это ты сводишь меня с ума.
* * *
Чонсон плохо помнил, как же именно ранним утром они оба оказались в снимаемом номере, но всё же удержал в памяти, как растеряно Чонвон кинул ему подушку и одеяло, впопыхах вымолвив что-то из ряда: «Ты спишь на полу».
Вероятно, Пак на самом деле был слишком пьян, что без раздумий в который раз напомнил о том, что они официально супруги, и не было ничего такого в том, если они поспят в одной кровати, а тем более, что делали так на протяжении последних ночей. В итоге на свои слова он получил только встревоженный взгляд друга и сказанное сквозь стиснутые зубы «не за закрытыми дверями», что дало охмелённому подсознанию Чонсона полное право думать о том, что после произошедшего лучший друг, как и обещал, не станет подпускать к себе ближе, чем на метр.
И даже после ночи, проведённой на до ужаса неудобном полу, отчего на утро все мышцы изнывали, Пак был готов принять это наказание, ссылась на то, что это было меньшим, что мог сделать с ним Ян. По мнению Чонсона, Чонвон, как только пришёл бы в себя или хотя бы протрезвел, должен был потребовать пояснений, а в месте с тем и извинений. И хотя второе Пак уже говорил, преподнести другу объяснения, которые удовлетворили бы их обоих, он не мог. А потому, по мнению Чонсона, как никуда лучше сложилось то, что до самого появления в отеле они оба поддались алкогольному опьянению и жаждущим веселья друзьям Уоррена, отложив этот неловкий разговор хотя бы до утра следующего дня.
Пак проснулся от того, что почувствовал на себе пристальный взгляд. И даже несмотря на то, что его голова звенела и шла кругом от остаточного похмелья, Чонсону не понадобилось много времени на размышления, дабы понять, что единственным, кто мог смотреть на него в такой ситуации, был Ян Чонвон. Хоть в голове и крутился вопрос, как долго на самом деле лучший друг просидел вот так: смотря на него сверху вниз, сидя на кровати, поджав под себя ноги, — Пак решил, что будет лучше, останься он в неведении.
— Ты проснулся, — констатировал Чонсон, поднимая взгляд на Яна, надеясь, что тот всё же не смог уловить нотки огорчения в его голосе. Пусть Пак и не планировал сбегать после случившегося, ему казалось, что было бы куда проще, проснись он первым, у него было бы время всё обдумать.
— Я жду тебя в лобби через десять минут, — поднимаясь с места, промолвил Чонвон с ничем не скрытыми нотками возмущения в голосе.
Чонсон осознал то, о чём именно говорил лучший друг, едва ли не слишком поздно. Ян уже преодолел весь путь до двери и схватился за ручку, намереваясь провернуть ту, дабы отворить замок. И, в конечном счёте, Чонвона остановило лишь то, что что с уст Пака сумбурно сорвалось:
— Что?
— Десять минут, Чонсон, — напомнил Ян, обернувшись, а после всё же покинул комнату и закрыл за собой дверь с глухим хлопком, оставив всё ещё плохо соображающего Чонсона в полнейшем недоумении.
«Ну конечно ты зол», — думал он, прожигая взглядом закрывшуюся дверь, словно та должна была вот-вот отвориться вновь, а лучший друг с довольным выражением лица ввалиться в комнату, непременно выкрикивая что-то из ряда «не могу поверить, что ты в самом деле купился».
Но так как чего-то даже близко схожего с представляемым не произошло, а в коридоре всё так и стояла гробовая тишина, Паку не осталось ничего, как протяжно выдохнуть, зарывшись руками в волосы, оттягивая те у корней, и на еле держащих ногах пройти в ванную, имея в запасе уже меньше девяти минут на то, чтобы привести себя в порядок и всё обдумать.
Чонсону понадобилась всего половина от данного лучшим другом времени на то, чтобы смыть с себя тот вид мертвеца, с которым ему выпал шанс проснуться, получая по заслугам за выпитое прошлой ночью, и переодеться, в конечном счёте оставляя всё меньше и меньше улик, наводящих на мысли о бурной вечеринке на яхте. В тот миг — пусть и всего на пущие секунды — Паку показалось, что затащить Чонвона на злополучную «Матильду» в самом деле было на сотню процентов плохой идеей.
Как бы то ни было, этим мыслям задержаться в голове надолго суждено не было. Перед Чонсоном стояла проблема куда серьёзнее, чем простые попытки искать того, чего не было. Был бы Пак честен с собой с самого начала, он бы даже не стал задумываться о том, была ли на настолько плоха идея обманом затащить лучшего друга на яхту, ведь в глубине души не испытывал и грамма сожаления.
Чонсон метался по комнате из стороны в сторону, вовсе не заметив, как стал сперва еле слышно шептать себе под нос, а после и вовсе не скрывая голоса, говорить всё то, что только приходило на ум:
— Может, мы просто забудем о том, что вчера произошло? — остановившись напротив зеркала, промолвил Пак так, словно это лучший друг смотрел на него, а не его собственное отражение. — Идиот! — трепыхнувшись, прорычал парень.
Продолжая ходить туда-обратно мимо зеркала, Чонсон не прекратил перебирать варианты того, что он мог попытаться сказать, в надежде если и не запутать лучшего друга, то хотя бы утаить хоть малейшую часть правды, посчитав, что хуже в самом деле уже не станет.
— Чонвон, разве не все лучшие друзья проходят через это? — небрежно бросил Пак, вновь ведя диалог с собственным отражением, а после мгновенно сменился в лице и раздосадовано добавил: — Я буду последним кретином, если правда скажу это, — взвыл парень, мотнув головой из стороны в сторону. Каждая идея была хуже предыдущей, и это никак не играло ему на руку, а лишь тянуло глубже в пропасть.
Стрелка наручных часов остановилась и ненадолго задержалась на седьмой отметке, давая ясно понять, что его время исчерпано и всё, что Чонсону оставалось — храбро принять свою смерть от руки лучшего друга. Сомнений не было: Чонвон, с его-то нравом, меньшей мерой должен был уже предъявить официальный документ, запрещающий Чонсону приближаться ближе, чем на несколько метров, и именно потому, что Ян выбрал совсем иную тактику, Паку всё ещё было интересно, отчего лучший друг захотел продлить мучения обоим.
По ощущениям парня, лифт ехал чертовски медленно, и дело были лишь в том, что он был не готов встретиться лицом к лицу с неизвестностью. Знать, что на самом деле всё это время крутилось в голове Чонвона, Пак не мог, а потому даже представить не мог, какой результат даст разговор, избежать которого, как бы не хотелось, у него не вышло.
Но как бы то ни было, Ян Чонвон был единственным лучшим другом Чосона, и потому мысль о том, что в конечном счёте то, что он прошлой ночью позволил импульсу взять верх, перечеркнёт всё то, через что они прошли вместе, казалась казни хуже. И где-то на подкорках сознания Чонсон уже жалел, что Ян в самом деле не убил его, ведь то, что ждало его впереди, он был уверен, было в сотню раз хуже простой смерти.
Когда двери лифта отворились на нужном — первом — этаже, Пак покинул кабину не сразу, всё же найдя в себе силы принять, что он должен был встретиться с этими трудностями лицом к лицу. Осмотрев сперва барную стойку, неудивительно пустеющую по причине того, что день был только в самом разгаре, Чонсон медленно окинул взглядом столики, расставленные по обе стены. Пак вовсе не был удивлён найти Чонвона сидящим за самым дальним — подальше от чужих глаз.
«Ты ведь вчера прекрасно знал, к чему это вело. Вот и разгребай теперь», — думал парень, молясь всем ему известным богам, что его настоящий эмоции не отражались у него на лице, когда он приближался к столику, за которым сидел лучший друг, попивая, вероятно, свежесваренный кофе.
Чонвон поднял свой взгляд только тогда, когда Пак ненарочно шумно отодвинул тяжёлое кресло и в следующее мгновение сел напротив.
Чонсону понадобилось добрых несколько секунд, на самом деле показавшихся чёртовой вечностью, чтобы если и не окончательно привести свои мысли в порядок, то хотя бы постараться самому не потеряться в том беспорядке.
— Ты хотел поговорить, — Пак не был идиотом, а потому не спрашивал — констатировал.
В ответ лучший друг не проронил и слова. Ян лишь многозначительно вскинул бровями, намекая на то, что он мог продолжать, и поднёс белую чашку с логотипом отеля к губам, делая несколько быстрых глотков.
— Я знаю, о чём ты думаешь, — промолвил Чонсон нерешительно, всё надеясь обратить на себя внимание друга. Как бы смущение не стягивало всё нутро в тугой узел, Пак желал, чтобы Чонвон посмотрел ему в глаза, словно и в самом деле надеялся найти в них ответы.
— Ты говорил это вчера, — Ян метался взглядом от тёмной жидкости в своей чашке к рукам, перебирающим край рукава джинсовой куртки.
Пак был готов поклясться: он первые видел Чонвона настолько встревоженным. Ранее скрывавший все свои эмоции за маской безразличия Ян сейчас казался ему самим на себя не похожим, заставляя парня думать о том, что всё в самом деле выбило лучшего друга из колеи. Чонсону такая незначительная вещь правда показалась достаточно весомым аргументом для того, чтобы поставить под вопрос ясность ума Чонвона. И это, не кривя душой, пугало не меньше, чем весь напряжённый вид друга, заставляя парня гадать, но не имея и шанса узнать наверняка, что же на самом деле сулил этот разговор.
— В прошлый раз ты хотел, чтобы я загорелся на месте, но сейчас даже не смеешь посмотреть мне в глаза, — начал Пак и тут же был перебит Чонвоном, всё же поднявшем полного недоумения взгляд.
— Ты смеешь вспоминать...
— Я говорил это уже, но я знаю, о чём ты думаешь, Чонвон, — всё же посчитав правильным проигнорировать замечание Яна, продолжил Пак.
— Это было в третий раз, — Чонвон нервно сглотнул. — Это был третий поцелуй, тобой украденный, — хрипло добавил друг. Щёки парня заалели, и как бы молодой Ян не пытался этого скрыть, Чонсон отчётливо видел, как былая нервозность друга сменилась смущением.
«Трижды мы целовались или нет, почему это так важно?» — как бы сильно голос в голове не упрашивал Пака произнести это, слова так и застряли в голове, не покинув уст.
Чонсон протяжно выдохнул, где-то внутренне всё же желая быть погребённым, ведь, на мнение всё же не до конца здравого ума, смириться с этим было бы куда проще, нежели вновь переживать это. Липкое чувство дежавю рвало на части: они уже проходили это, и если с его выходкой в доме семьи Ян они оба могли смириться, то его импульсивный поступок на яхте прошлой ночью заставлял Пака думать о том, что он и в самом деле в край рехнулся, и что хуже всего — он правда не жалел.
Пока противоречивые чувства терзали сознание, Чонсон не заметил, как пристально уставился куда-то Чонвону за спину, кажется, вовсе и не моргая.
— Я хочу услышать от тебя весомый аргумент, который заставит меня поверить, что вчерашнее... — Ян замялся, подбирая слова, — происшествие было обоснованным, — Чонвон облокотился на спинку кресла, сложив руки на груди, и одарил Пака пристальным и выжидающим взглядом, от которого по спине пробежался табун мурашек.
«Ты зол. Как же могло быть по-другому?» — на самом деле Чонсон не желал знать ответы на стони риторических вопросов, набатом бьющие в голове, но именно этот заставил что-то внутри натянуться до предела, а сердце, всё никак не сумевшее вернуться к былому ритму, ёкнуть.
— Это всё из-за Эйдана, — Пак прочистил горло, выдержав паузу всего на пущее мгновение, а после продолжил: — Мне показалось, он догадался, что наша свадьба — не более, чем хорошо сыгранный театр.
«Если ты узнаешь, что причиной этого поцелуя стало и моё желание, ты отсечёшь мне голову, Чонвон», — мысленно простонал Чонсон, вовсе не зная, куда себя деть. Их положение было ужасно плачевно.
— Вы не виделись несколько лет, а я знаком с ним два дня, как тогда он мог догадаться? — интонация, с которой говорил лучший друг, обнажала его нервозность как ни было лучше, и если бы голова Чонсона не была забита поиском объяснения, удовлетворившего их обоих, Пак усомнился бы в том, что перед ним на самом деле сидел его лучший друг. Казалось, ранее никто не заставлял Чонвона нервничать настолько сильно.
— Я сам сказал ему, что не стану обмениваться с кем-либо брачными клятвами до того, как не смогу обрести положение в обществе, отослав Уоррена обратно в Штаты с надеждой, что через несколько лет у него ещё будет шанс испытать судьбу ещё раз.
— Эйдан... — Чонвону не было нужды заканчивать говорить — Пак и без того удостоверился, что лучший друг осознал, к чему он вёл.
— Да, — Чонсон закивал. — Эйдан Уоррен на протяжении полугода бегал за мной хвостиком, надеясь, что я всё же приму его искренние чувства. И не будь он мне на сотню процентов безразличен, я бы не смог убедить тогда ещё незрелого и по уши влюблённого Уоррена, что будет лучше, если мы останемся друзьями. Я не думал, что даже по прошествии нескольких лет он всё же вспомнит об этом.
— И поэтому тебе было так важно, чтобы даже тогда, когда вестник наших проблем — моя мать — исчезла из поля зрения, мы всё равно оставались влюблённой парой? — Ян изогнул бровь.
— Звучит дерьмово, я знаю, — на выдохе смиренно промолвил Пак.
— Не стоит, я почти смирился с этим.
Чонсону понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что слова лучшего друга не были сарказмом. Чонвон не шутил. И если не это было тем, что дезориентировало на мгновение, так вводило в полнейшее недоумение, что Ян, отбросив гордыню, сам признал, что был готов принять всё это сумасшествие с их сфабрикованной свадьбой и медовым месяцем.
— Правда, что ли? — воодушевлённо сказал парень и только после осознал, как некстати была подобная его реакция.
— Мы не это обсуждаем, — мгновенно приструнил его Чонвон, заставив вновь сломаться под пристальным взглядом, против которого у Чонсона не было никакого оружия.
Пак прочистил горло и вновь осел, вместе с тем, как вернулся и порядок их разговора. Чонсон провёл рукой по волосам, сперва убирая чёлку со лба, а после пропуская её сквозь пальцы, всё же позволяя той упасть, придав притом Паку слегка взъерошенный вид. Парень шумно выдохнул и, поставив локти на стол, сложил руки в замок, поднося те к лицу.
Сказать то, что крутилось в его голове, Пак никак не мог осмелиться. И если бы перед глазами не стояло настолько будоражащее воспоминание поцелуя с другом прошлой ночью, Чонсон бы определённо нашёл, что сказать. Но так как внутри всё только и делало, что стягивалось в тугой узел, ощущавшийся не поддающейся объяснению тяжестью в груди, а колотящее сердце было готово сломать рёбра, парню не оставалось ничего, кроме как постараться выиграть себе ещё несколько мгновений на раздумья. И хоть после того, как эти драгоценные секунды были истрачены, Пак так и не смог привести мысли в хоть какой-нибудь порядок, а с уст так ничего и не сорвалось, меж ними повисла давящая и до ужаса противная тишина, фактом своего присутствия давящая не только на Чонсона, а и на лучшего друга.
«Вы оба увлечены настолько, что теряете голову», — в голове слова прозвучали голосом Эйдана, и Чонсон непроизвольно поднял взгляд, в миг встречаясь с карими глазами лучшего друга. И если бы хоть кто-то мог дать рациональное объяснение тому, почему же эти слова Уоррена всё не давали ему покоя, Пак бы определённо был бы в вечном долгу перед тем, кто окончательно бы развеял все его сомнения.
— Тебе стоит что-то сказать, — в ответ на затянувшуюся тишину промолвил Ян, всё же скрыв нервозность в голосе. — Если это всё, что ты хотел... — Чонвон привстал с места, и Пак не был идиотом, чтобы не понять, что продолжением фразы должно было быть что-то из ряда «тогда нам больше не о чем говорить», а потому договорить лучшему другу так и не дал.
— Ты зол? — робко подняв взгляд, Чонсон посмотрел на сидящего напротив друга.
— Нет, — на выдохе протянул он, всё же вернувшись на прежнее место. Брови Яна свелись к переносице, губы сомкнулись в тонкую линию, отчего на щеке выступила ямочка. Чонвон на мгновение замолк, а после, шумно втянув носом воздух, продолжил: — Я в недоумении и озадачен — да, но... не зол.
Чонвон замялся на середине предложения, пытаясь подобрать необходимые слова, попытавшись скрыть столь очевидный приём за тихим рычанием в попытке прочистить горло, а после поспешил отвести взгляд. И Чонсон, как бы сильно не хотелось, на этот раз оставил очередною дружескую издёвку звучать исключительно в собственной голове, посчитав, что если он на самом деле скажет что-то про уже едва скрываемый румянец на щеках Яна, друг, если верить его словам, ранее не злившийся, обязательно придёт в ярость и сотрёт его в порошок, но всё же выбив обещание поставить под запрет все его «идиотские насмешки».
Будучи сведённым с ума, Чонсон осознал это только сейчас: причиной нескрываемого гнева было вовсе не то, что лучший друг был в бешенстве, а то, что он не менее самого Пака был потерян и выбит из колеи. И как бы Чонсону не хотелось знать, что же на самом деле творилось в голове друга и какие же мысли заставляли его вгонять ситуацию в ещё более неловкие рамки, подобной возможности он был лишён. А оттого ему не оставалось ничего, как терзать душу постоянными догадками, в конечном итоге, так и не дающими ответы на его вопросы.
— Теперь мне правда больше не чего сказать, — пробубнил Пак, всё же надеясь, что если друг всё же услышит его, то хотя бы не сможет разобрать, что же именно он сказал.
Убедился он в том, что все его надежды были на сотню процентов ложными, Чонсон смог тогда, когда Чонвон, сделав последний глоток уже остывшего напитка, тихо хмыкнул и поднялся с кресла, промолвив лишь тихое «хорошо». И на самом деле, когда Паком окончательно завладело чувство того, что эта холодная и беспристрастная реакция друга значила лишь то, что на их отношениях отныне будет поставлена точка, лучший друг проявил слабость.
Лёгким движением Ян выудил из кармана куртки микстуру от похмелья и, поставив ту на стол, пододвинул её ближе к Чонсону, в следующий миг уже проходя рядом, направляясь к выходу из отеля, сдержано говоря:
— Я хочу побыть в одиночестве. Не иди за мной.
* * *
Пак не имел и малейшего понятия, где же на самом деле лучший друг провёл весь день. К его приятному удивлению, ближе к полуночи Чонвон всё же вернулся в отель, и что более удивительно — на сотню процентов трезвым.
Что поразило Чонсона ещё больше, так это то, что когда Пак вновь постелил себе на полу, уже кое-как смирившись с участью провести ещё одну бессонную ночь, пытаясь поспать на неудобном полу, Ян, собственноручно забрав у него подушку и одеяло, вернул те на кровать и кинул взволнованное: «Забудь. Должно быть, было неудобно спать вот так». Мысленно отблагодарив всех известных ему богов, Чонсон расценил это как знак того, что даже если лучший друг не смягчился и всё ещё был удручён произошедшим, то хотя бы как то, что Ян всё же смог разобраться и совладать со своими эмоциями.
И после того, как друг заснул умиротворённым сном, Пак больше не знал, что было бы труднее стерпеть: неудобный пол или горячее дыхание на собственной шее и то, как лучший друг во сне непроизвольно придвинулся ближе. Если бы Чонсон был полностью честен с собой, то он тотчас признался, что такая близость вскруживала голову и в то же время больно била плетью осознания, когда набатом в голове звучало перехватывающее дыхание «он идеален для тебя».
Чонсон уже дал трещину, и как бы не опасался, был готов принять факт того, что вскоре все возведённые стены падут, и уже не на шутку бушующий огонь накроет его с головой, больше не оставив пути назад.
Следующие два дня, проведённые на территории отеля, показались Чонсону настоящей пыткой. И причина была далеко не в том, что его ужаснейший страх на медовый месяц всё же сбылся, и они застряли на ограждённой территории, не имя особых альтернатив, чем же заняться, а в том, что Чонвон с ним почти не разговаривал. Пак был готов принять, что Ян был зол на первый день, был готов признать, что лучший друг имел право остерегаться и на второй день, но вот третий, меньшей мерой, вызвал множество вопросов, ответов на которые найти ему так и не удалось.
Было бессмысленно игнорировать то, что поведение Чонвона было странным. Ян пытался его избегать, а стоило только при редком разговоре привычной шутке слететь с уст, лучший друг заливался краской, поджимал губы, учащённо дышал и ко всему этому нервно теребил край собственной одежды, в конечном итоге неуверенно бросая что-то из ряда: «Твои шутки могут быть неправильно понятыми». И сперва Пака на самом деле изматывал вопрос о том, что же творилось в голове Яна и какие же мысли отравляли разум друга, пока он сам взывал ко всем известным высшим силам, чтобы всё, наконец, вернулось на круги своя, он никак не мог отказаться от того, чтобы вновь и вновь пытаться сделать такой необходимый первый шаг к примирению, в глубине души всё же боясь сделать только хуже.
Как бы то ни было, Ян всё ещё оставался его единственным лучшим другом.
На утро четвёртого дня после вечеринки на яхте Уоррена Чонсону в самом деле показалось, что произошло немыслимое чудо. По мнению самого парня, не стоил уточнения тот факт, что сердце Пака ёкало каждый раз, стоило только сквозь сон услышать, как дверь в номер закрывалась, и почувствовать, что подушка рядом, на которой спал Ян, остывала. В голову только и лезли мысли о том, что на этот раз Чонвон в самом деле покинет его.
Тем днём лучший друг всё же вернулся спустя каких-то пару часов. И, что было куда более удивительно, наконец сделал шаг к примирению.
Таким образом, вечером того же дня Чонсон оказался приглашённым на ужин на террасе отеля, цель которого лучший друг объяснил просто: «Я думаю, я должен извиниться». И как бы ранее всё это не казалось Паку в лучших традициях Чонвона, когда вечером он оказался за столом, сидя напротив друга с бокалом красного вина и стейком полной прожарки на столе, он никак не мог избавиться от ощущения, что это было самым настоящим свиданием, отчего в одно мгновение всё нутро стянулось в тугой узел, а жар распространился телом, буквально плавя и сжигая всё внутри.
И не скрывай Чонсон правды от себя, он бы без промедлений согласился с тем, что мысль о свидании не была настолько плохой, пока это был Чонвон. И только пока это был Ян, он был готов быть пленённым этими чувствами, какими бы неправильными они не казались.
— Так и к чему же эти формальности, Вонни? — звать друга детским прозвищем уже казалось чем-то привычным, и так как друг стал спускать ему это с рук, Пак не мог избавиться от этой привычки.
— Я ведь говорил это утром, — цокнул языком парень. — Этот ужин — моя попытка извиниться за моё недавнее поведение, — пытаясь держать беспристрастные интонации голоса, Чонвон с треском провалился, словно от былого Яна, умеющего держать собственные эмоции под маской безразличия, больше не существовало.
— Я рад, — закивал Пак, склонившись на своей тарелкой, сосредоточившись на том, чтобы всё же порезать стейк на аккуратные кусочки.
— И чему же?
— Тому, что мы всё же сидим здесь, — оторвавшись, Чонсон поднял взгляд.
В одно движение Пак одной рукой протянул стоящую перед собой тарелку с порезанным стейком Чонвону, второй забирая ту, что стояла перед ним, успешно меняя их местами, принимаясь вновь разрезать мясо на кусочки, но на этот раз для себя.
«Если бы ты только знал, насколько я, как последний идиот, был напуган тем, что ты бросишь меня», — загудело в голове несказанное продолжение. Озвучить эти мысли, как бы он не хотел, парень попросту не мог.
— Разве так мы не похожи на настоящую пару молодожёнов во время долгожданного медового месяца? Мы хорошо смотримся в компании друг друга, — усмехнувшись, промолвил Пак с присущей себе игривой интонацией, надеясь вызвать у лучшего друга хоть какую-то реакцию на очередную издёвку.
— Почему ты используешь свои навыки флирта на мне? — неуверенно и как-то потерянно спросил Чонвон, в следующий миг поспешив отпить из бокала, вероятно осознав, насколько глупо прозвучал его вопрос.
— Что? — слетело с губ, пока брови Пака свелись в недоумении.
— В последнее время твои шутки... — Ян замялся всего на секунду, подбирая слова, — похожи на... флирт, — как бы лучший друг того не желал, у него не вышло сказать это непринуждённо.
«Ты думал, я флиртую? — как бы не хотелось сказать это, слова не покинули уста Чонсона, оставшись лишь эхом в его голове. — Это объясняет, почему ты вёл себя так странно каждый раз, как я пытался заговорить с тобой».
— Я даже не пробовал, — замотал головой Пак, своим ответом, без сомнений, удовлетворив друга, а после в воздухе вновь повила удручающая тишина. — И всё же, почему именно ужин под открытым небом? — неуверенно промолвил Чонсон, всё же решаясь как можно скорее сменить тему вновь. Какими бы абсурдными не были мысли о том, что этот вечер был самым настоящим свиданием, они всё продолжали вертеться в голове, и это медленно сводило с ума, заставляя и без того натерпевшееся за последние дни сердце то сжиматься от волнения, то вновь отдаваться биением в ушах.
— Не знаю, — прочистив горло, неожиданно хрипло ответил друг.
— В смысле?
— Это было идеей Эмили.
— Той Эмили, что с пляжа?
— В кругу знакомых мне людей, она единственная с таким именем.
— Вы общаетесь?
Скрыть собственного удивления Чонсону не удалось. Меньше всего он ожидал, что лучший друг станет искать девушку, при их первой встрече не вызвавшей ничего, кроме желания вовсе не встречаться, не говоря уже о том, чтобы просить у неё помощи. Вероятно, Паку в самом деле показалось бы полнейшим абсурдом и дикостью то, что Ян всё же пересмотрел своё суждение на её счёт, не была бы Эми единственной, кого Чонвон знал в Калифорнии, и, как оказалось, единственной, кто мог дать ему дельный совет.
— Можно и так сказать, — проглотив вино, а после промокнув салфеткой уголки губ, друг пожал плечами. — Она оказала мне большую услугу, дав свой адрес как место, куда я мог сбежать от замужней жизни, и отправляла обратно в отель с началом сумерек. И хоть Эмили и всё твердила что-то на французском, — на мгновение Ян задумался, чтобы после всё же продолжить: — кажется, это было rendezvous¹, — на моё удивление, её слова показались достаточно убедительными.
— Рандеву? — воздух спёрло в лёгких. Его предчувствие в самом деле было правдивым?
— Что-то в этом роде, — отмахнулся Чонвон, а после добавил: — Меня не особо-то и интересует, что это значит, я и без того уловил главное из этого разговора, и именно поэтому мы здесь. Поэтому насладись сегодняшним ужином, Чонсон, кто знает, когда у тебя снова будет шанс разорить меня на круглую сумму.
«Эмили в самом деле нечто! — будучи впечатлённым решительностью девушки, подумал Пак. — Если бы ты в самом деле знал, что это значит, согласился бы тогда на это?» — вопрос показался Чонсону на сотню процентов риторическим. И как бы тянущаяся навстречу к Яну частичка его души не желала, чтобы ответ был положительным, та, что знала лучшего друга чертовски хорошо, была убеждена в том, что подобному место было только в лучших его мечтах.
Это в самом деле было свидание. И эта мысль будоражила всё живое в Чонсоне, заставляя изнывать от того, что всё это повторялось снова, и его мысли возвращались лишь к тому, что он и впрямь был обречён, когда вместе с тем и слова Уоррена о том, что он последний влюблённый идиот, перестали казаться настолько абсурдными, и что более — стали чем-то, смириться с чем Пак на самом деле желал так отчаянно.
— Прогуляемся? — неожиданно сорвалось с губ Чонсона, и он отвёл взгляд, смотря с террасы вниз на опустевший пляж, мысленно браня себя за то, что сказал это так резко и неожиданно.
— Сейчас? — Чонвон поднял удивлённый взгляд.
— Отсюда безлюдный пляж выглядит заманчиво, поэтому я и подумал, что было бы неплохо, прогуляйся мы, — торопливо пояснил Пак и только немыслимым чудом сдержал порыв прервать показавшийся чрезвычайно невыносимый зрительный контакт.
— Хорошо, — с лёгким кивком Чонвон допил оставшееся в бокале вино и, удостоверившись, что их ужин был оплачен преждевременно, поднялся с места, добавляя: — Идём, если тебе в самом деле хочется.
Лучший друг направился к лестнице, ведущей от террасы на пляж, заставив Чонсона, всё ещё как-то слабо веря в реальность происходящего, быстро подняться с места и нагнать Яна.
Тёплый песок под босыми ногами ощущался необъяснимо приятно. Чонвон шёл рядом с Паком. И пока Чонсон задумчиво отводил взгляд на океанскую гладь, всё витая в собственных мыслях, Ян лишь покорно ступал чуть поодаль, вовсе не замечая, как непроизвольно стал наступать на оставленные другом следы. Чонвон всё ещё умело пытался скрыть удрученность от вновь повисшей тишины и недоумением от того, что ему так и не удалось разгадать смысл столь неожиданного предложения о прогулке.
С самого момента, как они оказались на пляже, Чонсон не посмел посмотреть на друга. В голове набатом звучала мысль о том, что если он всё же встретится с изучающими глазами Яна, то потеряется, даст трещину и не сможет этого исправить, утопая в этих чувствах. И пока всё происходившее с ним за последние несколько дней всё ещё казалось немыслимым и до последнего глупым, Пак кусал нижнюю губу, да настолько сильно, что местами образовывались ранки, пока что вовсе не тревожащие парня.
«Такими темпами я и впрямь сойду с ума», — мысленно взвыл Чонсон в ответ на собственные мысли только сделав несколько глубоких вдохов.
— Ты не думаешь, что мы зашли далеко? — не отрывая взгляда от водной глади, кинул Чонсон.
— Мы прошли всего пару метров, — Чонвон оглянулся назад, в самом деле отмечая, что от ресторана они отошли не дальше, чем на пять метров.
«Я вовсе не об этом!» — эти слова так и не покинули уста, застряв где-то в горле, отчего Пак продолжил лишь только после недолгой паузы:
— Нам стоит перестать притворяться, — голос Чонсона показался ему ниже обычного и словно не своим. Он провалился ещё до того, как вовсе успел подумать о том, как бы скрыть свою нервозность.
— Притворяться? — остановившийся Ян заставил и Пака замереть на месте и развернуться к парню лицом. В его сторону снова был направлен непонимающий взгляд друга — тот, против которого у него больше не было оружия.
— Притворяться, что мы просто друзья, — сорвалось с губ.
Чонвон оторопел. Взгляд лучшего друга заметался, и он стал смотреть куда-то через чонсоново плечо, словно Пак не стаял всего в паре метров от него, и словно это не он только что говорил с ним. Губы Яна подрагивали и приоткрывались, но звук так и не покидал горло. И Пак предполагал, что лучший друг обязан был сказать что-то из ряда: «почему ты говоришь это?» или «что ты пытаешься этим сказать?» А потому Чонсон, отбросив все сожаления, уже намного спокойнее, нежели ранее, промолвил:
— Чонвон, ты хочешь попробовать?
— Попробовать что, Чонсон?
— Меня.
— Тебя...
Ян протянул слово, повторяя за Чонсоном, словно это помогло бы лучше понять то, что он имел в виду. От взгляда Пака не скрылось то, как лучший друг нервно сглотнул несколько раз. Чонсон не был дураком, чтобы не знать, что Ян меньшой мерой был обескуражен происходящим, но Пак, избавившись от любых сожалений, был готов закончить начатое.
Это было в первый раз за долгое время, когда он на самом деле был честен с собой.
— И что это должно значить? — прежде, чем Чонсон успел что-то сказать, промолвил Ян, всё же сумев произнести хотя бы это.
Пак не был уверен, на самом ли деле Чонвон не понимал, к чему вёл этот разговор. Собственное сердце уже сделало несколько кульбитов и билось непозволительно быстро, что это туманило разум, напрочь отбирая возможность здраво мыслить и оценивать происходящее.
— Ты действительно ничего не понял? — собственный голос ощутимо подрагивал. Он был напуган или всё же взволнован? Чонсон не знал точно.
В ответ Ян не проронил ни слова. Лучший друг лишь мотнул головой из стороны в сторону и стал пристально смотреть, давая недвусмысленный намёк на то, чтобы Чонсон продолжал да поторапливался.
— Чёрт... — выдохнул Пак. — Почему ты заставляешь меня делать это... вот так? — тише, чем ранее, промолвил Чонсон едва ли не шёпотом, всё же надеясь, что Чонвон не услышал.
— Ты сам начал этот разговор, — также тихо ответил Ян.
Руки пробила лёгкая дрожь, а ноги вмиг стали ватными: Чонсон вовсе не знал, как всё ещё не свалился на влажный песок под собой, потеряв всякий контроль, будучи беспрекословно и безвозвратно захлёстнутым эмоциями. Пак был уверен, что Чонсон, с его-то проницательностью, должен был уже всё осознать, а оттого был никак не готов к тому, что друг окажется настолько слепым, вынудив его говорить всё так, как хотелось меньше всего — на прямую.
— Я имел в виду, — сглотнул слюну, дабы смочить внезапно чертовски пересохшее горло, чтобы в следующую секунду, набравшись смелости закончить: — попробовать настоящие отношения. Без лжи и притворства.
Ян больше не смог вымолвить хоть что-то связное. Чонсон видел, как парень еле держался на ногах, в миг обмякнув, словно вот-вот был готов бессознательно упасть. Пак также отчётливо видел, даже при достаточно ярком лунном свете, как заалели щёки Чонвона, и клялся: горели не меньше его.
Лучший друг молчал. Молодой Ян был обескуражен, и всё, на что остался способен — лишь учащённо дышать, непроизвольно приоткрыв губы, пытаясь схватить столь необходимый кислород, и только прожигать в стоящем напротив Паке дыру.
И Чонсон был готов признать, что сгорал изнутри, позволяя неконтролируемому пламени, разносящемся венами, захватить и разрушить возводимую долгими годами стену, разбивая ту на мелкие куски, да так, чтобы собрать воедино больше не представлялось возможным.
Молчание Чонвона сводило с ума, и простой они так ещё немного, Пак клялся: он бы не выдержал. А потому и посчитал, что он определённо был тем, кто должен был понести ответственность.
— Я не стану заставлять тебя ответить сейчас, — протяжно выдохнув, смиренно промолвил Чонсон, продолжая смотреть в широко распахнутые глаза друга, находя не поддающийся какому-либо объяснению покой в его тёмных глазах. — Подумай об этом, Чонвон. Просто подумай, ладно? — и спустя короткую паузу: — Я рискую всем сейчас поэтому сколько бы времени это не заняло и каким бы не был твой ответ, я не стану давить на тебя. Я буду обязан согласиться с любым твоим решением.
Пак отвёл глаза от лица Чонвона только тогда, когда последние слова слетели с губ. И тогда, бросив краткий взгляд, Чонсон попятился назад, сделав сперва один нерешительный шаг, а после и другой, в конечном итоге неспешно отдаляясь. Он больше не смог оглянуться. Промолвил напоследок лишь тихое «я оставлю тебя наедине», наперёд зная, что как бы сильно не сжималось сердце, так будет лучше.
¹Rendezvous — в английском используется как синоним к слову «свидание».