Жребий

На следующий день вечером я и Люк сидим на мягкой слегка пожелтевшей траве. Вдалеке виднеется Эйфелева башня и Сена. На небе уже давно красуются миллионы звёзд и половина луны, выглядевшая как отрубленный кусок сыра. Люк вновь вытащил меня в новое место. Ему как будто хочется показать мне заново Париж или заставить полюбить эти красивые места, но пока это у него не сильно удаётся.

– Представь, трейлер с твоим участием, – нарушая тишину, произносит Люк и облокачивается о забор, я делаю тоже и прикрываю глаза, кивнув. Он продолжает расслабляющим негромким голосом, заставляя погрузиться в его рассказ: – Ты едешь домой. Холод. Автобус. Много людей. Новогодние украшения. Весь город в огнях. Автобус укачивает, ты засыпаешь под музыку скрипки и виолончели. Представила?

Я едва киваю, представив, что реально еду в автобусе, в моих наушниках играет музыка, а вокруг зимняя атмосфера.

– Вдруг ты просыпаешься, резко от толчка. Тебе восемь лет. Лето. Ребята кричат, бегают. Ты идёшь с мамой за руку домой. Нет ни страха, ни понимания. Весь день ты проводишь со своими молодыми счастливыми родителями. Окно нараспашку, оттуда пахнет чем-то очень вкусным. А наступившая ночь такая тихая. Засыпая ты слышишь: «Анника...просыпайся». Открыв глаза, ты понимаешь, что стоишь в снегу, над головой сверкает яркий и громкий салют, все радостно кричат. Новый год. Тебе тринадцать. Кто-то сзади хватает тебя, ты жмуришься от яркого света, от вспышки салюта. И снова тот голос: «Анника...проснись». Ты открыла глаза, ты стоишь над плитой. Ярко светит солнце, весна. Рядом бегают дети. Твои дети. На пальце кольцо. Он сидит в кресле с ноутбуком. Самый родной человек. Улыбка сама невольно появляется на твоём лице. Прекрасная уютная квартира. Дети бегаю вокруг тебя. Слёзы счастья от того, что ты наконец-то там, где хотела. Ты вытираешь глаза, но внезапно темнота. Ты летишь куда-то. Тебя кто-то хватает из темноты, шепча: «Анника...проснись». Темнота исчезает. Ты сидишь на лавочке около дома. Осень. Дождь. Падают листья. Ты смотришь вверх, и капли стекают по твоей коже. Тебе восемьдесят. И о муже напоминает уже только фотография, а о детях нечастые звонки на телефон, который у тебя остался со Дня рождения, где собиралась вся семья. Придя домой, ты ложишься в кровать, чувствуешь, что время пришло. Закрывая глаза, ты видишь свет. И крик: «Анника...очнись!». Ты в палате. Авария. Автобус разорвало пополам. Выжило только двое: ты и маленькая девочка. Ты два дня лежала в коме. Ты была рада вернуться. Но что это было? Будущее? Прошлое? Уже не важно. Ведь ты жива.... Прошло два года с момента аварии, но тот голос не давал тебе покоя. Откуда он? Ты так и не забыла. Ты уже взрослая, первый год института. После занятий приходишь в свою квартиру. Чашка чая, свечи – всё, что сейчас нужно. Кот бегает по дивану, что-то вынюхивает. Идиллию нарушает стук в дверь. Кто бы это мог быть? Ты спрашиваешь: «Кто там?». Тишина. Ты повторяешь. В ответ опять тишина. Ты отошла от двери с мыслями, что кто-то ошибся, но тебя остановила фраза за дверью: «Анника...проснись...».

– Вау, – открывая глаза, произношу я, ещё не отойдя от его слов. – Сильно. Я будто смотрела видео. Это волшебно, Люк.

– Знаю. Я просто хотел повлиять на твои эмоции и пространственные ощущение. Ты сильно впечатлилась моим рассказом, – Люк протягивает руку, и я неуверенно вкладываю свою ладонь в его. – Ты даже похолодела, а твои руки покрылись...

Люк замирает, когда поднимает рукав моей толстовки. Я вырываю свою руку и прячу под ткань порезы. Он так неожиданно это сделал, что я не успела его остановить. Закусываю губу и отвожу взгляд. Молчание.

– Ты знаешь, что я не скажу тебе, что вот это плохо, – тихо говорит Люк, указывая на мои руки. Я киваю.

– Спасибо.

– Но я не говорил, что не скажу тебе об отказе от такой привычки, – добавляет он и смотрит на меня. Понимаю взгляд и задерживаю нашу встречу глазами.

– Я не хочу отказываться, Люк. Мне порезы помогают справиться с болью и неудачами, – отвечаю я, почесывая запястья.

– Какая боль в твоём возрасте, Анника?

– Ты всего не знаешь и не знаешь, что было до нашего знакомства, – резко говорю я.

– Можешь рассказать мне. Уверяю, что всё останется между нами, – Люк разворачивается всем туловищем ко мне и берёт мои руки в свои.

– Это не так просто, – я вздыхаю и опускаю голову. Он думает, что можно просто взять и отказаться от порезов, от своеобразного наркотика, без которого я не могу жить.

– Тебе просто нужно научиться выпускать эмоции не через порезы, а через разговоры.

– Тебе не понять.

– Ещё как понять, Анника, – Люк выпускает свои руки и задирает рукава своей кофты, открывая вид на запястья. Я испускаю вздох, приоткрыв рот, когда вижу, что его кожа до локтей покрыта зажившими шрамами разной длины. – Это могло продолжаться дольше, по сей день, если бы я не осознал, как врежу себе и своим близким. Селф-харм действительно втягивает тебя в зависимость, как героин. Также ещё пару неудачных попыток суицида, и я был обречён на пожизненную депрессию. Это были ужасные четыре года, но сейчас я выбрался и научился радоваться, любить жизнь и наслаждаться ей.

Я медленно тянусь к Люку и пальцами начинаю водить по неровной поверхности кожи, рассматривая его шрамы. Некоторые более заметны, некоторые менее. Я даже не догадывалась, что у него такие же проблемы. Я думала, мы имеем совсем разные судьбы, но у нас ещё больше общего, чем казалось.

– И что ты сделал? – шепотом спрашиваю я, продолжая водить пальцами по рукам.

– Научился переживать всё не в одиночку, – отвечает он

– С кем ты делился всем?

– Я ходил к психологу. У меня не было человека, с которым я мог бы поговорить. Но зато у тебя есть я, и я могу помочь тебе справиться так же, как удалось справиться мне. Тебе просто нужно этого захотеть.

Поджимаю губы и отворачиваюсь, поджимая колени к груди и обхватывая ноги руками. Почему всё не бывает так легко? Почему нам, подросткам, приходится переживать эту сложную стадию, где многие просто отсеиваются? Кого-то убивает болезнь, кого-то чужие руки, а кого-то свои же. Наверное, последний вариант самый ужасный и лучший одновременно. Тебе сложно убить самого себя, из-за природной защиты организма, но зато ты умираешь в одиночестве. Не в больнице, лежа на койке под капельницей, не в переулке, а дома, правда, изрезанный и весь в крови или просто с полным желудком таблеток, но зато один.

– Не хочу наваливать на тебя свои проблемы и загонять в свою депрессию. Я несу какие-то отрицательные эмоции, хотя всем кажется, что я так дружелюбна и весела с каждым.

– Твоя депрессия не передаётся воздушно-капельным путём, как грипп, Анника. Ты же просто говоришь со мной, и тебе становится легче.

Я молчу, потому что не знаю, что сказать. Мне хочется выплеснуть все чувства, эмоции, но одновременно с этим я хочу оставить всё при себе, словно моя боль делает меня собой. Я так привыкла к ней, что не представляю жизнь, где я счастлива на все сто процентов и могу сказать, что мне хорошо.

– Когда мне было тринадцать, я узнал, что приёмный. Это сильно ударило по мне и моей психике. Потом мама и папа разбежались, что стало хуже для меня. Но я разведал, что биологические родители живут в Париже, и стал искать их. Прошло уже четыре года безрезультатного поиска. Поэтому мне приходится жить с приёмным отцом.... Разве я мог бы подумать, что двух людей, которых, казалось, я знал всю свою жизнь, обманывали меня и оказались ненастоящими. А все вокруг твердили, как я похож на мать и отца, хотя после истины стал замечать, что ничего похожего у нас и нет. Либо все так нагло врали, либо действительно тупые, чтобы понять, что я не сын тех людей.

– Как ты смог с этим справится? Я бы точно не выдержала, – интересуюсь я, повернув голову.

– Помимо этого, у меня были проблемы в школе. Одна компания постоянно задирала меня, из-за того, что я приёмный. Не знаю как, но новость о моих ненастоящих родителях распространилась быстрее, чем чума. Я стал находить утешение в курении, алкоголе и порезах. У меня был один знакомый, но я не считал его другом, чтобы заявлять, что он помогал мне выбраться из депрессии. Дни такого плохого настроения растянулись в года. Когда родители спалили меня за второй попыткой убить себя, то окончательно решили отвести к психологу, который впоследствии спас меня, хотя я даже не надеялся стать кем, кто сейчас.

Сейчас в моей голове происходят какие-то движняки. Я задумываюсь над историей Люка. Его проблемы кажутся для меня хуже моих. Хотя если сравнивать, то наши проблемы практически на одном уровне. Только у Люка не было поддержки до сеансов с профессионалом, а у меня есть друзья, чью помощь я не воспринимаю.

– До подросткового возраста я считала, что жизнь – это яркая обёрточная бумага, которая пестрит разными рисунками и узорами, – начинаю говорит я, смотря на тёмное небо и воду в реке, – но когда я разорвала её, то наткнулась на гниль. Вечные ссоры в семье, проблемы с парнем, который старше меня на десяток лет, эмоциональное давление – всё так стискивало меня. В один из ужасных дней мы с мамой узнали, что папа нашёл другую женщину, и уходит от нас. Я переживала очень тяжело. Мама начала пить и превратилась в настоящую алкоголичку, водящую к себе мужиков, которые могут приставать ко мне. А теперь всё, что у меня есть – это шрамы на коже после каждой пережитой проблемы.

– Пусть эти прошлые проблемы сделают тебя сильной в настоящем, – чуть более громким, чем прежде голосом произносит Люк. Я поджимаю губы и зажмуриваюсь, едва кивая. Выдыхаю и открываю глаза.

Всё то же тёмное небо окутывает весь Париж и половину Земли. Луна освещает воды Сены, звёзды – путь мореплавателям. Спасения просто нет от этого света, только если не закрыться в тёмной коробке, куда не протиснется и миллиметр блеска. Люк молчит, как и я. Мы наслаждаемся этим тихим раем, который совсем скоро закончится, когда настанет день, и солнечный свет упадёт на все старые проблемы. Хочется раствориться в ночи, чтобы стать частью тьмы, или разорваться и загореться ярко, как звезда, закрепившись на небе, пока люди будут наблюдать за мной и за миллионами таких же несчастных истерзанных душ. Как жаль, что у нас нет такой возможности, иначе я тут же использовала бы её, не дав и шанса себе прожить на этой Земле.

– Звёзды взрываются ради тебя, Анника, а ты хочешь загубить себя, – говорит Люк. – Железо в твоей крови – это частицы звёздной пыли, потому что их ядра тоже состоят из железа. Просто помни об этом.

– Значит, я уже давно потухшая звезда и мне не суждено засветиться на небе, – очень тихо произношу я, хотя в такой атмосфере можно услышать даже мой слабый шёпот. Вновь смотрю на небо и тяжело вздыхаю.