Глава 4
Когда под достаточно высокими выбеленными потолками гимназии в четырнадцатый раз проносился назойливый звук, издаваемый неновыми звонками, на серых боках которых виднелись потеки краски, коридоры здания стремительно пустели, и в них оставались лишь самые стойкие. В их числе были ученики десятых классов, в качестве факультатива выбравшие изучение французского языка. Кристина боролась со сном, сидя на лавочке в неосвещенном коридоре, возле закрытой двери класса иностранных языков. Илья ушел, будучи одним из тех одноклассников, кто не выбрал ни одного факультатива. Девушка оперлась на рюкзак, служивший как сумкой, так и портативной подушкой, и, устало прикрыв глаза, примерно прикинула количество уроков, заданных на завтра и ожидавших ее дома. От этой убийственной мысли Кристина невольно поморщилась. От начала учебного года прошло не больше двух месяцев, а девушка уже чувствовала, как безнадежно тонет в море долгов и недопонятых тем. Конечно, она прекрасно понимала, идя в гимназию, что программа тут будет в разы сложнее той, по которой она проучилась все эти годы в своей прежней школе.
- Вот это встреча. - донеслось сверху. От неожиданности Кристина подскочила на месте и воззрилась на своего внезапно появившегося собеседника, - Не выспалась? - Леша опустился на лавочку возле девушки.
- Да... - Кристина сонно отмахнулась, - Бывает.
- Ты вообще шаришь в французском? - парень лениво перевел взгляд на помятую девушку.
В коридоре царила звенящая тишина. Казалось, после седьмого урока школа попросту затихала и замирала до восьми утра следующего дня. Администрация будто даже на электричестве экономила, не включая свет в молчаливых коридорах на полную. Тихие голоса подростков рикошетили от стен и казались оглушающими в этой звенящей тишине.
- Я немного учила в прошлой школе. Класса с пятого. - Кристина устало пожала плечами, пусто глядя перед собой.
- Я просто немецкий учил несколько лет, потом французский начал.
- Ого. А чего ты не на гуманитарном тогда?
- Да... у меня отец в полиции работает... сама понимаешь, семейное дело, все примерно в этой сфере вращаются, так что.... - Леша подался вперед, - Да я и несильно против.
- Ух ты... ты на кого планируешь?
- На юриста или адвоката. А ты?
- На хореографа.
- Танцами занимаешься?
- Балетом в доме культуры.
- Ого. Нет, это здорово. - Леша ухмыльнулся и, бегло взглянув на девушку, потупил взгляд, - Как тебе пока тут у нас?
- Ну.... сложно, нифига не понятно, но в целом нравится. - Кристина улыбнулась.
- Понимаю. Так же себя чувствовал, когда поступал сюда.
- А ты когда сюда пришел?
- Я вообще сюда переехал. Я в П-ке раньше жил. Ну, отца перевели, мы тоже переехали и подумали, что пойти в такую городскую гимназию было бы лучше для будущего, вся это тема. Ну и вот я здесь. Мне было лет девять, когда мы переехали. А ты почему тут?
- Мою мать родительских прав лишили. - безэмоционально констатировала Кристина, задумчиво ковыряя заусенец на большом пальце, - И нас с сестрой тетя удочерила.
- Ого. А почему прав лишили? -- Леша выглядел действительно заинтересованным в проблеме девушки. Ей хватило одного беглого взгляда на его лицо, чтобы понять это, - Извини, если это слишком личное, можешь не говорить...
- Да все в норме. Это долгая история. Она пила хронически.
- А отец?
- Ушел лет пять назад.
- Сочувствую. Непросто, должно быть.
- Ну... - Кристина снова надтреснуто улыбнулась, - Раньше да. Сейчас уже гораздо лучше, конечно.
- Сядем вместе? - явно заметив, как помрачнело лицо девушки, тактично сменил тему Леша.
- Конечно. - та улыбнулась.
Французский прошел как нельзя лучше. Кристина то и дело косилась на своего соседа по парте. Холодный свет с улицы лишь подчеркивал мягкие черты его лица, играл с темным оттенком волос и делал карие глаза еще выразительнее. Выглядел парень задумчивым, внимательно слушавшим слова учителя, приземистого сухого мужчины с маленькими круглыми очками на орлином носу. И, стоит отметить, это выражение сосредоточенности очень шло симпатичному лицу Леши. Изредка он обменивался шутками с Кристиной. Чувством юмора он тоже не был обделен. Пожалуй, на памяти девушки этот урок, проведенный в компании Леши и его остроумных замечаний, оказался одним из самых ярких за весь учебный год.
◊◊◊
Любовь Андреевна шла в душ предпоследней. Вытирая коротко остриженные все еще чуть темные волосы полотенцем, женщина прислонилась к дверному проему и обвела их с Григорием Ивановичем комнату задумчивым взглядом. Супруг уже крепко спал на своей кровати (спальное место состояло из двух составленных кроватей). Вчерашняя гулянка тяжело далась ему. Это было очевидно по тому, как яро он упирался утром, когда Любовь Андреевна волокла его в ванную. Остаток дня он не покидал эту комнату. Разве что пару раз он был замечен в ванной и на кухне. Любовь Андреевна обняла себя за предплечья. В теплом свете ночника, стоявшего на прикроватной тумбочке, ее лицо, покрытое сеткой морщин, выглядело старше и как-то.. драматичнее. На женщине была лишь длинная белая ночная рубашка. Всем своим видом она напоминала главную героиню в конце трагической пьесы.
Прежний муж Любови был человеком военной закалки, но именно он и стал тем, кого женщина любила всем своим сердцем на протяжении многих лет. Федор воспитывался в строгости сурового отцовского характера. Веронике, десятилетней девочке, чьи родители погибли в пожаре, приходилось нелегко в новой семье. Николай, отец Федора, представился ей человеком безэмоциональным, требовательным и педантичным. Сыну приходилось несладко, девочку чуть жалели. С возрастом характер мужчины лишь ухудшался, все началось с болезни матери. После этого Николай начал черстветь, и к 50 годам Любовь не могла узнать в этом человеке того, в кого влюбилась, будучи молодой девушкой. Однако развода не последовало, дети держали этот брак. Федора буквально муштровали до боли знакомой фразой «будь нормальным мужиком». Он в свою очередь косо смотрел на сестру, как на более любимого, пусть и не родного, ребенка.
Иногда Любови Андреевне казалось, что их семью преследует проклятие. Родители Вероники погибли в пожаре, спустя двадцать лет погибла и она сама. Браки разрушались, души родственников ломались под весом характеров друг друга... этот замкнутый круг казался женщине их собственным кругом ада. Кругом семьи Белозерских.
Мысли цеплялась одна за другую... но началось все с одного убийственного осознания. Близилась дата гибели ее любимой дочери.
Отсутствующе положив влажное полотенце на спинку стула, Любовь Андреевна тихо подошла к своей кровати. На прикроватной тумбочке было не так много вещей: старая фотография в рамочке, ночник, деревянная расческа, зубчики которой покидали основание со страшной скоростью и книжка в бумажной обложке из домашней библиотеки. Короткие пальцы женщины сжали дорогой сердцу снимок.
На нем были четверо: она, рослый мужчина крепкого телосложения, парень лет семнадцати и девушка, которой на вид было где-то четырнадцать. Из всех четверых улыбалась лишь Любовь Андреевна. Взгляд Николая был суровым, серьезным, явно говорившим о всей тяжести характера его обладателя. Сложно сказать, что виднелось в детских глазах. Пальцы скользнули по лицу девочки, обрамленному густыми русыми волосами. Больше всего на нем выделялись глаза. Ярко-зеленые, они смотрели на мир не по годам серьезно, выразительно. Этот взгляд унаследовал ее сын. Саша даже не догадывался о том, как тяжело было Любови Андреевне смотреть на него, раз за разом узнавая в жестах, фразах, глазах его мать. Еще больнее становилось от осознания того, что парень никогда об этом не узнает. Как и не узнает о том, как Любовь Андреевна, одна из всех Белозерских, всем материнским сердцем любила его мать. Любовь Андреевна уже не сдерживала слез, глядя на лицо давно погибшей дочери. Знала бы Вероника, что мама до самой ее смерти любила ее. Вероятнее всего, она погибла, думая, что семья презирает ее за образ мыслей, за отличие от них. Знала бы она тогда, что в этом мире был еще один человек, ценивший ее и желавший ей только лучшего.
Они переехали, только сыграв свадьбу. Будь воля Любови Андреевны, не отпускала бы дочь, как и говорило ей предчувствие. Однако, суровая реальность, была такова, что, останьтесь Громовы здесь, их бы заживо съели остальные жильцы квартиры. И их гибель была лишь жестоким стечением обстоятельств, беспощадной шуткой судьбы... теперь Любовь Андреевна жила с единственным выжившим напоминанием о дочери. И было это невыносимо.
Любовь Андреевна прижала кулак ко рту, уже не видя ничего вокруг из-за слез. Плечи часто содрогались. «Прости... прости меня...» - лишь тихо шептали засохшие губы, по которым одна за другой скатывались соленые теплые слезы.
Жаль, что эти слова никогда не услышит та, кому они были адресованы.