25 глава
Чонгук
По мере того, как двигались к финалу съемки фильма, в котором я исполнял главную роль, заканчивались мои физические и моральные силы. Я работал по восемнадцать часов в неделю. Мейн не давал мне поблажек, ни дня передышки, а выходные отменил, когда мы вышли на финишную прямую. Все актеры ворчали и скрипели зубами, но приходили на съемочную площадку в назначенное время. Я был уверен, что это моя последняя работа в качестве основного актера, а не каскадера. Мейн требовал от меня того, что я дать не мог – настоящих живых эмоций. Но сукин сын все равно был доволен. Я видел, как горели его глаза, когда он просматривал отснятый материал.
– Ты – золотая жила, Чонгук, – произносил он в такие моменты. – Через несколько месяцев все женщины мира будут мечтать о том, чтобы слизать пот с твоего пресса.
Я только качал головой в ответ на подобные замечания. Наверное, мне должна льстить высокая оценка самого Роберта Мейна, но на самом деле я ощущал полное равнодушие. Мне было плевать, что в итоге у нас получится. Я согласился на эту авантюру из уважения к Мейну, и, если уж до конца быть честным, устав от его е-мейлов с обновленными версиями сценария. Иногда человеку проще дать то, что он хочет, чем убедить его оставить тебя в покое.
Как ни странно, но Каперски разделял мнение Роберта по поводу грядущего успеха фильма. Мы не раз спорили с ним по этому поводу.
– Ты просто не видел себя со стороны. Роль создана для тебя, – заверял меня Джош во время коротких перерывов на кофе и сигарету.
– То есть роль тупого гонщика, который все время бухает, жрет наркоту и трахает все, что шевелится, по-твоему, создана для меня? Мне должно это льстить, Джош? – с иронией спрашиваю я.
– Ты неправильно расставляешь акцепты. Твой герой – Майкл, он ищет себя, он свободен от чужого мнения и обладает невероятной харизмой. – рассуждал Каперски с умным видом знатока-киномана. – Он романтик в глубине души, которого не понимают окружающие, и поэтому его поведение – своеобразный вызов обществу.
Я закатываю глаза, поднося к губам сигарету.
– Я так глубоко не копал. Как ты можешь видеть то, чего я не замечаю, и, следовательно, не могу сыграть? Так?
– Не так. Тебе и не нужно ничего играть. Это ты и есть. Мейн видит тебя таким. Даже имя подобрал похожее. Абсолютное слияние. Я думаю, старый козел немного влюблен в тебя.
– Фу, Джош, – с отвращением морщусь я. – Всем известно, что дом Роберта до отказа заполнен самыми дорогими шлюхами Голливуда.
– Это ничего не значит. Как человек творческий, он может обрести музу в человеке любого пола, – возразил Джош. – Поверь мне, девушки будут с ума сходить по Челси, как только картина выйдет в прокат. Ты должен быть готов к тому, что твоя жизнь резко изменится. Слава и успех – это самый тяжелый вид наркотика, а ты очень поддаешься зависимостям. Будь острожен, Чонгук.
– Ты снова за свое? – раздраженно спрашиваю я. – Мое поведение в последнее время настолько идеально, что я вижу нимб над головой в отражении зеркала в ванной, когда бреюсь утром.
– Как твои дела с Лисой? – меняет тему Каперски. Я отвожу взгляд, пожимая плечами.
– Она снова пропала. Уже неделю нет, – отвечаю я глухим голосом. – Я даже в полицию не обращался. Сама появится.
– Что-то случилось? – с тревогой спрашивает Джош, обеспокоено глядя на меня. – Она же не могла уйти просто так. Ты говорил, что ваши отношения стали лучше.
– Лучше – это имелось в виду, что мы перестали ругаться и спорить каждый день по всякой ерунде. Но, если серьезно, то я сказал ей, что хочу развестись. Она несколько месяцев была адекватной и трезвой. Снова начала рисовать, записалась на танцы живота. Мне казалось, что это тот самый момент, когда я могу ей сказать, что не вижу будущего для нашего брака.
– Ты снова облажался, парень, – вздохнув, качает головой Джош. – Если женщина записывается на танцы живота, значит она собирается привлечь внимание своего мужа. Она старалась ради тебя, а ты ей про развод.
– Я не могу с ней жить, Джош, – устало выдыхаю я. – Мне очень жаль, что я так поступаю, но это сильнее меня. У нас мог быть шанс в самом начале, пока Моник не начала исчезать. Это же ненормально. Я даже не знаю, где и с кем она бывает в дни, пока я, как дурак, ищу ее повсюду.
– Я понимаю тебя, Чонгук, – участливым тоном произносит Джош. – Поверь, я не собираюсь осуждать твое решение. Развод всегда причиняет кому-то боль. Это неприятно и обидно, если одна из сторон хочет сохранить отношения. Но ты честен с ней, вот что главное. Ты обращался в полицию?
– Нет, – отрицательно качаю головой. – Там все сложно. Я не говорил тебе. Но Лиса живет по поддельным документам. Она была замужем. Муж и сын погибли, она подсела на наркотики, во что-то вляпалась. Решила начать жизнь с нуля, и начала с имени.
Джош какое-то время изумленно смотрит на меня, задумчиво отстукивая пальцами дробь по поверхности стола. От вибрации звенит железная маленькая ложка в кружке, раздражая слух.
– Ты уверен, что это правда? Проверял информацию?
– Нет, – отрицательно качаю головой. – Зачем?
– Ну, а как ее звали до смены имени, ты спрашивал?
Пожимаю плечами. Каперски изумленно смотрит на меня, не скрывая своего раздражения.
– Почему ты не проверил ее слова, Чонгук? Ты не думаешь, что девушка больна? Что ты, вообще, о ней знаешь?
Разумные вопросы, которые задает мне Джош, рождают во мне волну паники. И я понимаю, что действительно должен был что-то предпринять. А не пустить ситуацию на самотек. Быстро и лаконично рассказываю другу все, что мне известно о Лисе. Оказалось, совсем немного. Да, полный ноль, если честно.
– Послушай, Чонгук, – наклонившись вперед, тихо говорит мне Каперски. – У меня есть человек в органах, с доступом в разные информационные базы. Я обращусь к нему, и мы вместе приедем к тебе домой. Он посмотрит ее личные вещи, и, может быть, найдет то, что ты не видишь. А потом будем думать дальше.
– Хорошо… Да. Я тебя понял, – растерянно киваю я.
Мейн орет в громкоговоритель, что перерыв окончен и требует меня на площадку. Я возвращаюсь в кадр с тяжелым предчувствием скорой катастрофы. Мое состояние улавливает камера, и Роберт, матерясь на чем свет стоит, прогоняет меня домой, заявив, что не засчитает этот день и еще влепит мне штраф за сорванные сроки. Ублюдок. Теперь я начинаю понимать, почему прославленного режиссера так терпеть не могут актеры, которым довелось работать с этим самодуром.
Возвращаясь домой, я стараюсь не думать о Лисе, хотя получается плохо. Я ничего не знаю о женщине, с которой прожил вместе полтора года. Сирота, художница, вдова.... Это все. Она никогда не говорила о себе. Больше о других людях. Придумывала истории о случайных прохожих: счастливые семьи, неверные жены, капризные дети, влюбленные старики, страшные сказки, придумывала и сама радовалась. И плакала иногда, и смеялась. Странная. Но все мое окружение, актеры, сценаристы, режиссеры, модели, поэты и композиторы…. Кто из них не странный? Я давно уже перестал каждого человека ограничивать какими-то рамками.
И мне нравилась в Лисе эта ее непохожесть на других.
До того, как она начала исчезать, словно ее не было никогда.
Приняв горячий душ, я ложусь в постель голодный, потому что нет сил греть купленный еще вчера в ресторане ужин. По привычке, ни на что не надеясь захожу в чат, в котором окошечко пользователя Дженни123456 выделено серым. Неактивна. Она не заходила сюда несколько месяцев. Не читала моих писем, не отвечала на звонки. Я перестал ей писать сразу же, как вышел из запоя. Черт, звучит дико. Иногда не могу поверить, что все это происходит со мной. Вспоминая свое детство и юность, я не в силах понять, как оказался здесь, что я делаю, куда иду. Возможно, мне никогда не узнать ответов на свои бесчисленные вопросы, бесконечные попытки найти свой путь, обрести мифическую свободу. От кого теперь я убегаю?
Что со мной не так? Люди вокруг меня страдают, даже если я люблю их и желаю видеть счастливыми.
Какое-то время смотрю пустым остекленевшим взглядом на неактивный аккаунт Дженни, и швыряю телефон в стену, яростное рычание срывает с губ. Это то, что я начал чувствовать недавно. Гнев.
Третий телефон за месяц. Почему она так жестока? Почему, черт возьми?
Я ненавижу ее, потому что не могу не думать о ней.
Все стало только хуже. Я коснулся ее, вдохнул и отравился. Нет никакого выхода для меня, только взять ее, украсть и спрятать от всего мира. Но я не осмелюсь. Не настолько безумен.
И женат, черт побери.
Не помню, как я вырубаюсь. Не замечаю сколько проходит времени. Я давно не вижу сновидений. Усталость просто сваливает меня с ног, и я выключаюсь на несколько часов, давая мозгу небольшую передышку. Меня будит грохот внизу. Открывая глаза, я не сразу понимаю, что происходит. И пока ищу брюки, до меня доходит, что это кто-то барабанит в дверь.
Матерясь под нос, я спускаюсь со второго этажа вниз и открываю замок.
– Привет. Что с телефоном? – сухо спрашивает Каперски, проходя мимо меня в дом. Вслед за ним следует невысокий мужчина с цепким тяжелым взглядом неопределенного возраста в синей рубашке, галстуке и джинсах. Странный комплект, но я не знаток моды. Могу чего-то не понимать.
– Это Билл, – представляет Джош своего спутника. – Билл Райт. Он посмотрит комнату Лисы. Ты не против?
Я обречённо вздыхаю, разводя руками.
– Раз уж вы здесь….
Отдых накрылся медным тазом. Мне стыдно за эти мысли. Я же должен быть благодарен Джошу за то, что он хочет помочь мне разобраться с исчезновением Лисы. Пока Билл занимается своим делом, мы с Каперски отправляемся на кухню, где мне приходится делить свой ужин на двоих. Джош принес пиво, и, в принципе, я даже рад, что он здесь. Мы говорим о его семье и детях, о работе, о фильме, о мерзком характере Мейна.
Билл заходит к нам где-то через полтора-два часа все с тем же непроницаемым выражением лица и маленьким целлофановым пакетиком, в котором лежат некоторые вещи Лисы.
– Я возьму? – спрашивает Билл Райт, заметив мой хмурый вопросительный взгляд.
– Да. Вы нашли что-нибудь?
– Я сообщу вам о своих выводах через пару дней, – сухо отвечает Билл. Переводит взгляд на Джоша, едва заметно кивая ему. – Я поехал. Что-то прояснится, наберу.
– Да, хорошо. Спасибо, Билл, – благодарит приятеля Каперски.
– Не за что, Джош.
– Откуда ты его знаешь? – спрашиваю я, когда мрачный тип уходит. Каперски пожимает плечами, наливая пиво в стакан. А я все время пью из бутылки или из банки.
– Уже и не помню. Наши жены давно дружат. Неважно, в общем. Так что с телефоном?
– Разбил, – прикуривая сигарету отвечаю я. – Неважно, в общем. – передразниваю я с улыбкой.
– Третий телефон. Проблемы с нервами?
–Ты считаешь?
– Я беспокоюсь. До сих пор пишешь своей возлюбленной из Сеула?
– Нет. Но звучит так, словно я романтический герой.
– Если ты себя так видишь, – с иронией пожимает плечами Каперски. – Значит, не пишешь?
– Нет.
– А она?
– Ты пришел поговорить о моих женщинах? – скептически интересуюсь я.
– Я пришел, чтобы ты тут не спятил от одиночества.
– Это невозможно. Я люблю одиночество.
– Тогда зачем бить телефоны, которые молчат?
Я моргаю, отводя глаза. Джош всегда знает, что сказать и как выстрелить в нужный момент. Мы действительно с ним похожи. И я нуждаюсь в настоящем друге очень давно.
– Спасибо, что помогаешь мне, – искренно отвечаю я.
Печальный опыт научил меня тому, что некоторые вещи нужно делать сегодня, иначе завтра может не наступить, или завтра может не быть тех людей, которым ты хотел сказать нечто важное. Я слишком долго опаздывал. Я пропустил свою долбанную жизнь, потратив годы на поиски свободы.
– Мне не сложно, – отвечает Джош, отодвигая в сторону пустой стакан. – Пора домой. Жена ждет, мы договаривались с ней поужинать в Марио.
– Круто, – без энтузиазма киваю я. – Передавай ей привет.
– Все будет нормально, парень, – Каперски по-дружески хлопает меня по плечу и направляется к выходу. – Не вставай. Я закрою дверь.
– До завтра. Отлично отдохнуть.
– Выспись, Чонгук.
Я слышу, как хлопает входная дверь, обвожу свою большую просторную кухню с современной дорогой техникой, оформленную в серебристо-белых тонах. Кристальная белоснежная плитка на полу, на которой я стою босыми ступнями, кажется ледяной, и все вокруг – тоже, холодным и пустым, девственно-чистым.
Я выстроил себе идеальный дом, наивно полагая, что он как-то сможет изменить мою жизнь к лучшему. Не вещи и не деньги меняют людей, а поступки и действия. Я смотрю на пустой стакан, который оставил Джош и думаю о том, как не сойти с ума, не свихнуться и продержаться еще немного.
Я возвращаюсь в постель и снова засыпаю, но уже не так быстро, как в первый раз. Посреди ночи меня снова будит шум, но это не стук в дверь. Где-то ближе. Совсем рядом. Протягивая руку, включаю ночник, и вздрагиваю от неожиданности…. И облегчения.
На полу, возле кровати, лежит Лиса. Даже не лежит, а валяется, потому что шум, который я услышал, это был грохот падающего тела. Вскочив с постели, я подхожу к Лисе. Перевернув ее на спину, проверяю пульс, отвожу волосы с лица, пытаясь заглянуть в глаза, смотрю ее вены. Похоже, всего лишь пьяная. Никаких новых проколов на сгибах нет. Да и разит от нее, как от мужика, который неделю не просыхал. Поднимаю девушку на руки и тащу в ванную, чтобы привести в порядок и смыть вонь. Никогда не думал, что докачусь до подобного.
После укладываю ее в постель, а сам ухожу в другую комнату. И не могу уснуть. Самое странное то, что мне даже не интересно, где она была, с кем или под кем. Все потеряло смысл. Мне больше ее не жаль. Я устал от Лисы. От ее проблем и срывов.
Я встаю за час до выхода из дома, и все это время курю и пью крепкий кофе, ни о чем не думая. Лиса все еще спит наверху, и, наверное, тоже ни о чем не думает. Хоть что-то общее между нами.
Проходит еще несколько дней. Лиса молчит, я ни о чем не спрашиваю. Мы ведем себя так, словно она никуда не исчезала. Хожу на работу с утра, она на пробежку и на пляж с мольбертами. Билл Райт не звонит, чтобы сообщить результаты своего расследования, да и я забываю о нем. Какой смысл сейчас?
Через неделю я возвращаюсь со съемок раньше. Лиса готовит ужин в фартуке с котятами. Она выглядит мило и по-домашнему. Пахнет блинами или оладьями. Я заглядываю через ее плечо. Все-таки оладьи.
– Ты рано, – улыбается она. Я беру одну готовую оладью с тарелки и откусываю.
– Вкусно, – хвалю я с довольным видом. – Съемки заканчиваются, осталось три эпизода. Вот, кстати, мы с тобой говорили… – кладу на стол папку с документами. – Почитай и подпиши. Я положил тебе крупную сумму на счет. Сможешь купить квартиру или дом, и еще останется. Это все, что я у меня есть, если честно.
Ее лицо застывает, она смотрит на меня без единой эмоции на лице. Белая маска. Огромные черные глаза, в которых можно утонуть.
– Лиса, извини…Ты старалась, но я не могу. Прости, – мягко касаюсь ее плеча. Она не шевелится. – Я знаю, как тебе нравится этот дом, но я строил его для себя, для моей семьи. Понимаешь, еще до тебя. Я не хочу его делить, потому просто возьми деньги.
– Ты думаешь, мне нужны твои деньги? – металлическим голосом спрашивает Лиса. Она медленно опускает ресницы, вытирает руки и снимает фартук. – Я уйду завтра. Хорошо?
– Конечно, – отвечаю я, с тревогой наблюдая за ее механическими движениями. Словно заводная кукла.
– Спасибо, – еще одна неживая улыбка.
– Я сейчас уеду ненадолго. С Джошем договорились выпить по стаканчику. А когда вернусь, помогу тебе собрать вещи.
– Я справлюсь. Иди, Чонгук. Отпразднуй свой развод. Бумаги подпишу. Сейчас прямо.
Лиса роется в одном из выдвижных ящиков, находит там ручку и открывает папку, листая документы.
– Ты не читаешь.
– Мне все равно, – ставит подписи на последней странице, захлопывает папку, и поворачивается ко мне, впиваясь пальцами в край стола. – Все, как видишь. Без слез и истерик. Ты счастлив?
– Нет, – качаю головой. – Не ты сделала меня несчастливым.
– Дело не во мне… – ухмыляется Лиса. – Я знаю, что говорят в таких случаях. Конечно, не во мне. Мы оба знаем, как ее зовут.
– Лиса! – я делаю шаг вперед, но она вытягивает руку, не давая подойти ближе.
– Тебе пора. Я в порядке. Не волнуйся, – Лиса вымученно улыбается, обходит меня справа и направляется к лестнице.
Я выдыхаю. На самом деле ожидал худшего. Битой посуды, расцарапанного лица, истерических воплей и оскорблений. Выхожу на улицу и иду по тротуару в неопределенном направлении. Про Джоша я соврал, потому что не хотел оставаться с ней наедине. Лисе нужно время, чтобы прийти в себя, успокоиться, и мне тоже. Нелёгкое решение. Но верное. Я и так был чертовски терпеливым, я дал ей огромное количество шансов, которыми она не воспользовалась. Я предлагал Лисе обратиться к психологу, снова получил категорический отказ, а мириться с ее загулами и проблемами с алкоголем я не намерен.
Гуляю несколько часов, пытаясь убедить себя в том, что сделал все возможное и невозможное для того, чтобы как-то склеить брак, но именно Лиса не хотела меняться. Хотя по большому счету виноваты оба. Разве мог брак, заключённый на пьяную голову, продлиться долго и вылиться во что-то серьёзное? Хватит с меня серьезности. Снова возвращаюсь к одноразовым отношениям. И никаких головных болей, никакого чувства вины и ответственности. Все до банального просто. Голая физиология и удовлетворение потребностей. По-другому, у меня не получается. Потому что единственная женщина, с которой могло бы получиться, выбрала не меня. Хотя она даже не выбирала…. Я сам виноват.
Нет. Не могу. Не сейчас. Когда я думаю о Дженни, все внутри покрывается кромкой льда, звенит и грозит треснуть, разлететься на крошечные осколки. И поэтому я не думаю.
Возвращаясь домой в сумерках, замечаю, что ни в одном из окон не горит свет. Неужели уже ушла?
Я захожу в темный холл, и сразу чувствую, что что-то не так. Щелкаю выключателем и вижу, что ее сумочка и туфли на месте. В груди неясная тревога, звенящая тишина давит на барабанные перепонки.
–Лиса. Ты спишь? – громко спрашиваю я. И мне кажется, что мой голос зловещим эхом отражается от стен.
Я чувствую, как пульсирует венка на виске, как ладони становятся ледяными, пока я на ватных ногах поднимаюсь по лестнице в ее спальню.
Лисы нет в комнате. Шёлковая рубашка аккуратно разложена на постели. На полу стоят тапочки, в ванной шумит вода…. С облегчением выдыхаю, нервно смеясь над своими страхами. Идиот.
– Лиса, ты меня с ума сведешь, – говорю я, открывая дверь ванной комнаты.
С губ срывается свистящий хрип, когда я вижу Лису….
Красные ручьи выливаются из переполненной ванной, превращаясь в лужи, которые сливаются в кровавые озера. Ее глаза закрыты, на губах улыбка, и я не сразу понимаю, что она сделала…. Словно уснула. Но у меня нет времени на самообман. Моя жена вскрыла себе вены, пока я гулял по городу и утешал себя оправданиями. Если она мертва, то это я… я ее убил. Неважно, кто держал лезвие. Я хотел, чтобы она ушла из моей жизни, и она решила уйти из обеих… и из своей тоже.
Я набираю 911, вызываю бригаду скорой помощи, и бросаюсь к ванной, выключаю воду и достаю Лису из горячей кровавой жижи. Я весь пропитался ее кровью. Она течет, льется по моему телу, рукам, сводя с ума. Я задыхаюсь от запаха смерти и металла. Я что-то кричу, рычу, пока перетягиваю ее руки, не глядя на зияющие страшные раны. Как она могла, как осмелилась….
Я ищу ее пульс на шее, ничего, но мне кажется, Лиса еще дышит, и я пытаюсь разбудить ее, докричаться до нее. Я не позволю тебе сделать меня убийцей. Ты не уйдешь так. Нет.
Я не помню, как оказался в больнице. Но в памяти засели длинные коридоры, по которым я метался, заламывая руки, врезаясь в стены. С того момента, как приехали врачи и занялись Лисой, я словно отключился, впал в ступор. Туман и кровь. Повсюду. Я ехал с ней на скорой помощи, насквозь сырой… Я был близок к сумасшествию, как никогда раньше. Я потерял счет времени.
Смутно помню, как появился Джош и его жена. Нашли меня, бьющегося головой о стены белых коридоров. Они увели меня, отвезли к себе, заставили вымыться и дали чистую одежду. Я не хотел никого видеть, не нуждался ни в чьей помощи. Джош дал мне пощечину, а потом заставил выпить виски. После этого я уснул на диване в гостиной.
– Она умерла? – это был первый вопрос, который я задал Джошу Каперски, проснувшись утром. Он сидел в кресле и смотрел на меня. Видимо давно, судя по усталому выражению его лица. В воздухе витал аромат кофе, но я чувствовал и другой запах, который так и не вымылся до конца, пропитав каждую мою пору.
– Нет. Жива. И будет жить. Ты успел вовремя.
– Но было столько крови.
– Ей сделали переливание. Все нормально. С Пранприей работают психиатры. Она в безопасности. Ее родители уже вылетели из Лондона и скоро тоже будут здесь.
– С Пранприей? Родители? – в недоумении смотрю на Джоша, гадая, кто из нас двоих больше спятил.
– Мне нужно серьезно поговорить с тобой, Чонгук. Так уж совпало, что именно вчера Билл выслал мне отчет по Лалиса Манобан, которая оказалась на самом деле Пранприей Манобал. Она англичанка, выросла в Лондоне. Закончила Гарвард, вышла замуж и родила одну за другой двух дочерей….
– О господи, она говорила, что в аварии погиб только один ребенок! – похолодев от пронзившей меня догадки, прошептал я.
– Никто не погиб, Чонгук. И ее муж, и дети живы. Они тоже едут сюда. Лалиса никогда не была твоей женой, потому что такого человека не существует. Но в Вегасе вряд ли стали бы проверять ее документы на подлинность.
Я чувствую, как мои виски пронзает боль, а все потому, что я ничего не понимаю из того, что говорит мне Джош. Он продолжает тихим голосом, с тревогой и беспокойством поглядывая на меня, а я не слышу, только обрывками. Что-то об аварии по вине Лисы или Пранприи…. В машине, в которую она врезалась была женщина и ребёнок, которые погибли на месте. Ее судили. Два года колонии, проблемы с психикой. Попытки суицида, принудительное лечение в клинике, бегство в Америку и новые документы. Еще одна попытка суицида, еще одна авария, которую она спровоцировала специально, приводит Лису-Пранприю в клинику по восстановлению, где она и встречает меня.
Я слушаю Джоша и не могу понять, ничего не могу понять. Все ложь. Ни слова правды. Все это время я жил с сумасшедшей. Я жил с Лалисой Манобан, пока ее муж, дети и родители рассылали ориентировки о пропавшей Пранприи Манобал во все инстанции.
Я не могу поверить, что все это происходит со мной, что я не сплю и не брежу, и не смотрю очередное тупое шоу. Я вспоминаю, как Лиса говорила мне однажды, что она хотела начать все сначала. Но почему я? Почему она выбрала меня?
Видимо, я задал этот вопрос вслух, потому что Джош ответил:
– Ты спросишь у нее сам, когда будешь готов. И если ей разрешат врачи.