8 глава
Сеул
Дженни
Встречать меня вокзал явились все мои сеулские родственники. Когда мы с Йери вышли из автобуса, и на нас обрушилась толпа незнакомых ей людей, пытающихся поздравить, обнять и расцеловать нас обеих, Ли просто опешила. У нас забрали наши вещи, затолкали в тонированный внедорожник и повезли в неизвестном направлении. Я беспечно улыбалась, а вот Йери пребывала в шоке. В машине с нами ехал Джихек, это тот брат, который очень похож на меня внешне, или я на него. Успешный хоккеист и просто красивый и добрый парень с широченными плечами и золотым сердцем. За рулем был кто-то незнакомый, а Хёк сидел рядом, постоянно то обнимая меня, то дергая за волосы, как детстве, не переставая заваливать вопросами. Мы смеялись, забыв об Йери напрочь. Я давно не видела Хёка. Полгода точно. И это большой промежуток. Обычно наша семья собирается гораздо чаще. Пусть не вся сразу, но родители так нас приучили. Мы действительно очень дорожим друг другом, но есть еще один момент который мы уяснили с детства. Никто из нас никогда не спекулирует на успехе другого члена семьи. Каждый должен всего добиться сам. Никакой халявы. Это не жадность, а железные и, я считаю, правильные принципы, которые нам внушали с детства. Но сегодня меня будут баловать и угощать. В такие редкие моменты можно. И подарки на день рождения и праздники разрешены, если очень хочется подарить.
День пролетает, как мгновение. Сначала мы обедаем в шикарном ресторане, потом едем домой к Хёке, где нас снова ждет застолье, но теперь уже с тихими разговорами, счастливыми воспоминаниями и просмотрами фотографий из детства. Благо гостиная Хёка уместила всех нас, и каждому нашлось место. Конечно, я была в центре.
Хёк влез между мной и Йери, которая немного расслабилась после двух бокалов шампанского, да и Джихёк как-то вдруг ее разглядел и разделил свое внимание между нами. Я не ожидала, если честно, что Ынби с Даби вырвутся из своих многочисленных семей. Они близнецы, и что удивительно, замуж вышли тоже за близнецов. В один день. Про них даже репортаж был по-местному телевидению. Удивительная семья. Как они детей своих не путают? Когда я приезжаю в их загородный дом (они живут вместе, недавно съехались), у меня голова идет кругом. Не могу понять, кто чей. Смешно и странно. У одной сестры трое, у другой пока два мальчика. Как им удается мирно жить и не поубивать друг друга? Или это дело привычки? Мы же жили все вместе и не дрались.
Другая пара близнецов, которых родители приняли в семью после Ынби с Даби, прибыла в неполном составе. Приехала только Наен. Она работает актрисой в Сеулском театре уже лет шесть, не выходит замуж и не спешит обзавестись потомством. Ыну укатил куда-то на съемки, он успешный фотограф. Тоже, кстати, холостяк. Что и говорить, творческие личности. Все парят, да летают. Я всегда смотрела на них, как на небожителей. Невероятно красивая парочка. Они хоть родились с разницей в минуту, но внешне совсем не похожи. Даже цвет волос разный. Наен рыжая, а Ыну – блондин. Еще они совершенно сумасшедшие. И их таунхауз больше похож на арт выставку, чем на жилой дом. Они постоянно ссорятся и даже дерутся, но жить друг без друга не могут. Я в их обществе могу вынести не больше двух часов. Устаю от такой бешеной энергии, которая их окружает. А вот Чонгуку было с ними легко. Не зря Наен его сегодня целый вечер вспоминала.
Нужно сказать, что о нашей с Чонгуком истории знают не все. Тем, кто на момент нашего грехопадения покинули отчий дом, не сообщили о скандальном случае в семье. Родители хранили эту тайну под семью замками. Хёк не только знал, но и видел. Он был вместе с мамой, когда она нас с Чонгуком застукала. Подозреваю, что Юне проболтался именно он. Может, кому-то еще. Хёк совершенно не умеет держать язык за зубами, но не от злого умысла. Просто такой вот он человек.
– Я слышала, что Чонгук до сих пор в Голливуде, – снова вернувшись к теме блудного сына, сообщила Наен. Все внимательно уставились на нее, в ожидании сенсации. Я же чувствовала себя неловко. Особенно под понимающим взглядом Джихёка. – Ыну узнавал по своим каналам, и даже нашел его в сетях, но к нему так просто не добавишься. На заявки в друзья он не реагирует, и через агента с ним тоже невозможно связаться.
– Кто такой Чонгук? – шепотом спросила у меня Йери. Я пожала плечами.
– Еще один брат, – так же тихо ответила ей.
– Тоже приемный?
– Нет, родной.
Наен услышала наши перешептывания и посмотрела на Йери.
– В том-то и дело. Что родной. Ни один конфликт с родителями не может длиться столько времени. Какое-то глупое упрямство, гордость непонятная. Мы то, что ему сделали? Я, кстати, говорила, что он каскадером работает?
– Ему всегда нравилось совершать необдуманные поступки, – вырвалось у меня. Хёк по-дружески хлопнул меня по плечу.
– Тебе тоже, сестренка. Вы поэтому были неразлучны. Может, тебе стоит написать ему? – шутливо заявил он.
– Да, действительно, Джен, – поддержала инициативу брата Даби. Ынби энергично закивала, налегая на шампанское. – Вы же были неразлучны. Друзья не разлей вода. Тебе он непременно ответит. Почему нет?
Эти две почти сорокалетние мадамы точно не знают о пикантном секретике, но вот Наен в курсе. Хитрая сучка, специально завела эту тему. Вопрос в том, для чего?
– Не думаю, что это хорошая идея, – мрачно качаю головой. Сердце уже тревожно бьется, ладони потеют.
– Почему? Я уверен, что он ответит. Тебе – сто пудов. – самоуверенно заявляет Джихек. Мне хочется убить его на месте. Кто-то уже тащит ноутбук, и что-то там ищет. Я не верю в происходящее. Остановите землю, я сойду.
Я в ужасе….
– Хёк, ты ничего не забыл? – сквозь зубы цежу я, пронзая его яростными взглядами, но идиот только шире улыбается. Остальные возбужденно гудят, предвидя новое захватывающее приключение, на которое я не подписывалась. Не хочу, отпустите меня домой, на вокзал, в общежитие….
– Я все, дорогая Дженни, помню. Но именно поэтому уверен, что у тебя больше шансов вытащить из сумрака нашего блудного Чонгука и вернуть его в семью.
– Если бы Чонгук хотел, то сто раз вернулся бы сам, – категорично заявляю я. Я не успеваю опомниться, как меня уже фотографируют, создают профиль. И руководит всем, конечно же Наен. «Пожилые» Даби и Ынби только пьяно хихикают. Мало им движухи дома… Мамочки. Наен водрузила мне ноутбук на колени, вся семья, которая была в сборе сегодня, выстроилась за моей спиной. Воцарилась гробовая тишина.
– Что это такое? – спросила я, тыкая в экран.
– Это его профиль. Не видишь, что ли? Отправляй заявку, – с нотками раздражения диктовала мне Наен. Вот блин. Не отстанут же.
– Это точно он? – с сомнением спрашиваю я, разглядывая аватарку с горящим человеком. Но имя, конечно, говорит за себя. Почему он не взял псевдоним? Идиот. Так не прячутся, если не хотят, чтобы их нашли. – Дайте мне выпить. – обречённо вздохнув, командую я. Мне протягивают сразу два бокала. И я выпиваю оба. Почти залпом. Мне нужно. Для храбрости. Напомните, что я здесь делаю? И кто эти люди?
– Кто знает, сколько на свете Чонгуков Чон, а? Может в другой раз? – жалобно спросила я.
– Нет, – хором отвечают мне. И даже Йери… эта предательница, которая быстро снюхалась с моей безумной семейкой.
– Ладно, – смиренно киваю я. Надо-то только нажать мышкой на стрелку оправить заявку и все. Он даже не онлайн. Мне повезет. Непременно повезет, и Чонгук не ответит. А я потом удалю свой аккаунт. Он же не знает, как я сейчас выгляжу, мало ли кто к нему стучится… с таким же именем, как у меня. Хм…
– Все, можно дальше идти смотреть фотографии, – заявляю я, составляя ноутбук с колен на диван.
– А покажите мне Чонгука, – вдруг требует пьяненькая Йери. Меня ее дедушка прибьет. Скажет, что развратная Дженни Чон испортила нравственную Йери Ли.
– Сидим здесь и ждем ответа, – категорично заявляет Наен. – Джихек, найди альбом, где Чонгук есть. Что-нибудь из последних фото.
Йери сидит рядом, и я не смогла удержаться, чтобы не скосить глаза в альбом, разложенный на ее коленях. У меня тоже есть такая фотография. Даже сейчас она спрятана за обложкой паспорта. Я не фанатка, и не смотрела на нее года два, но выкинуть не могу. Не могу…. Ему здесь девятнадцать. То самое лето. Отросшие волосы, выгоревшие на солнце, зеленые глаза с чёртинками, чувственные губы, которые улыбаются мне… мне, ведь это я его снимала.
Как давно это было…У меня дух захватывало каждый раз, когда я смотрела на него. А сейчас я чувствую только глухую боль и сожаление. Мне кажется, что меня обманули, пообещав что-то большое, волшебное, невероятное, особенное, не дав ничего, кроме пустых надежд и несбывшихся желаний. Я так долго мечтала о нем. Так мучительно переживала его отъезд. Если бы они знали, то не заставили бы меня сейчас писать Чонгуку. Они рвут мне душу и даже не видят этого. А Чонгук бы понял. Он всегда чувствовал мое состояние. Угадывал малейшие перемены, да и сам был таким же – переменчивым, взрывным. Сейчас я смотрю на его фото, и больше не чувствую того волшебства, что происходило со мной раньше. Только горечь. Просто красивый парень, в которого я когда-то по глупости влюбилась и напридумывала себе всякого.
– Классный, а? – мечтательно вздохнула Йери. – Такому бы я отдала свою девственность.
Я чуть в обморок не упала. А Джихек заржал, как ненормальный. Наен загадочно ухмыльнулась, прикрыв губы ладошкой. И только Даби с Ынбы продолжили пребывать в блаженном неведении.
– У тебя еще есть, что отдать? – решаю перевести стрелки. Йери смущается, пожав плечами.
– Нет, но, если бы было…, – она хихикнула. – Ну, сексуальный парень. Глаза какие блядские.
– Йери, мы в приличном доме, – строго заявляю я. Хёк, совсем обнаглев, кладет руку на плечи Йери.
– Джен, мой дом – какой угодно, но не приличный, но об этом Намджуну не говори.
И в этот момент ноутбук запищал. Я желаю вид, что временно оглохла, но Наен снова водружает ноутбук на мои колени.
– Принял, – торжественно сообщает она, чуть ли не прыгая от радости. Все обрадованно гудят, и только я готова была провалится сквозь землю. Или хотя бы в камень превратиться. Нигде Медуза Горгона не завалялась?
– Пиши! – приказывает раздухарившийся Джихек.
– Что писать? – беспомощно спрашиваю я. Пальцы дрожат, когда я берусь за мышку.
– Тебе лучше знать, – многозначительно отвечает Хёк.
«Привет, Чонгук. Это Дженни. Помнишь меня?»
– Нет, это глупо. Я сотру, – пищу я в полном ужасе от происходящего балагана.
– Оставь. Нормально, – одобряет Йери.
– Отправляй.
Не знаю, кто это сказал. В ушах гудит, когда я отправляю сообщение. Секунды тишины тянутся мучительно медленно, пульсация крови в ушах оглушает.
«Привет, Джульетта, конечно, помню. У меня избирательная память, но разве можно забыть тебя? Не представляешь, сколько раз я хотел тебе написать.»
– Джульетта? Это он к чему? – озадаченно спрашивает Даби, отставляя в сторону бокал с шампанским и подсаживаясь ближе. Я уже не вижу никого… Реальность меркнет.
«Почему не написал?»
– Спроси, как у него дела. Когда он домой приедет. Скажи, что мы все здесь, и любим его, и помним… – диктуют мне со всех сторон. И только Наен мудро замечает:
– Пусть пишет сама. Не лезьте, а то спугнем его и так столько лет потеряли.
«Я не знаю, Джен. Сложно это так в двух предложениях объяснить…»
«А ты попробуй».
«Давай лучше, поговорим о тебе, Джульетта. Как ты жила эти годы. Замуж не вышла?
«Я думала, что первый вопрос ты задашь о родителях»
«Если ты написала по их просьбе, то я сейчас выйду из аккаунта. Я не собираюсь общаться с семьей».
«Почему ты так категоричен, Чонгук? Столько лет прошло. И я тоже семья».
«Время ничего не меняет, малыш. Я бы не хотел, чтобы они видели, что со мной сделало время».
«Разве ты делаешь что-то плохое?»
«Постоянно, Джульетта. Но ты же помнишь, что я всегда делал все самое плохое. Наверное, поэтому мы там, где мы есть. Я помню тебя ангелом, которого я испортил. Скажи мне, ты злишься на меня?»
– Я что-то не понимаю? – растерянно спрашивает Даби, втягиваясь в процесс.
Мне хочется закричать, хлопнуть крышкой и послать всех к черту. Мало того, что у первой за пять лет беседы с Чонгуком собрался миллион зрителей, но он еще темы поднимает, которые не нужно, не стоит ворошить… незачем уже.
«Нет».
«Забыла?»
«Никогда. Ты же не чужой мне человек. Кстати, ты сказал, что не собираешься общаться семьей, а разве я не член – нашей огромной семьи?»
«Нет, я никогда не воспринимал тебя так, как других. В этом наша ошибка, маленькая Джульетта. Но я ни о чем не жалею, кроме последней нашей встречи. Но я был еще слишком глуп, чтобы понимать последствия подобных поступков и слов. Я так не думал. Правда. Прости меня, малыш.»
Я не знаю, какая из написанных Чонгуком фраз добивает меня окончательно…. Может быть «прости меня» или «я ни о чем не жалею». Или эта долбанная «маленькая Джульетта», которая выдала наш секрет последним незнающим. Я захлопнула крышку ноутбука, потому чтоб была не в силах продолжать. Слишком сложно. И, видимо, до конца не отболело.
– Все довольны? – холодно обращаюсь я к притихшим родственникам. – Спектакль окончен. Мы с Йери уходим. Аккаунт я удалю.
– Джен, извини, – выступает вперед протрезвевшая Ынби. – Мы же не знали. Но, блин, тебе было, как моей Хэри. Шестнадцать? Он чем думал, вообще? А мы с Даби гадали, две дуры, что случилось….
– Пожалуйста, я прошу всех закрыть эту тему, – чеканю я по слогам, хватаю потрясенную пьяную Йери и тащу за собой на улицу.
– Две минуты, Джен. Такси уже подъезжает, – кричит мне в спину Хек.
Он единственный выходит нас проводить. Загружает вещи в такси и даже едет с нами в общежитие, где тоже выполняет роль носильщика. Я не разговариваю ни с ним, ни с Йери, прибывая в состоянии прострации. Включаю режим автопилота. Как я вообще могла позволить своим родственникам втянуть себя в подобную авантюру? От мысли, что я только что общалась с Чонгуком, с моим Чонгуком, меня потряхивало, бросало то в жар, то в холод, но первое, что я сделала, когда села в такси – это с телефона вышла в интернет и удалила аккаунт.
Он явно дал понять, что ему не нужна семья. В таком случае я не вижу смысла в общении.
«Разве ты делаешь что-то плохое?»
«Постоянно.»
Черт, что он имел в виду? И почему после этих слов мне стало так неспокойно и тревожно на душе? Может, это шутка. А, может, и нет.
Должно ли меня волновать то, чем занимается Чонгук?
Наверное, ведь, я сказала ему правду – мы не чужие люди.
Когда Джихек ушел, Йери села рядом со мной и обняла за плечи. Она ничего не сказала, положив голову на мое плечо. Так мы и сидели почти до утра. Я не плакала. Просто не хотелось спать.
Весь следующий день раздавались звонки с извинениями, которые я по доброте душевной не могла не принять. Опять звонил Хек, вдруг осенённый идеей, что мы с Йери непременно должны жить у него, а не в обшарпанной общаге. Возможно, ему пришлась по вкусу Ли, но я даже передавать его приглашение ей не стала, потому что уже знала, что в случае согласия уже утром явится доблестный дедушка и увезет Йери домой. Да, и мне не хотелось снова кого-то напрягать. Хек был прав, назвав свой дом неприличным. Он постоянно водил гостей, разных женщин, иногда даже шлюх вызывал. Устраивал шумные вечеринки. Наблюдать за всем этим бардаком снова не хотелось.
Мы приехали в субботу и поэтому у нас с Йери был всего день на уборку комнаты, которую нам выделили, чем мы целый день и занимались. Вечером прогулялись до универа, чтобы знать дорогу, да и вообще, подышать воздухом. Зашли в магазин, чтобы затариться на неделю. Учеба начнется, некогда будет. Потом полночи готовили на общей кухне, перезнакомившись со всеми девчонками с этажа. Устали до чертиков в глазах и свалились спать без ног.
Ну, а понедельник, как водится, день тяжелый. МГУ нас встретил вовсе не с распростёртыми объятиями, но я, признаться, ожидала худшего. Наверное, в глубине души я опасалась, что уже на входе столкнусь с Тэхеном Ким. Даже не знаю боялась ли я встречи с ним или тайно ждала….
Но пронесло, Ким не торопил событий и не явился.
День пронесся молниеносно. Вся эта суета с передачей документов, оформлением, потом знакомство с группой, которая встретила нас сносно, но напряженно. В конце учебного года обычно не переводят, но кому-то очень не терпелось…. Вечер прошел в хлопотах, в телефонных звонках маме и другим домочадцам. Йери успела подружиться с девушкой из соседней комнаты и зависла с ней за просмотром какого-то фильма, бросив меня одну. Точнее, меня звали, но я сама не пошла. Мне почему-то казалось, что в любой момент может появиться Ким, а пропустив столько звонков, личную встречу я «прохлопать» не хотела. Да, и что притворяться и лгать себе тоже. Я безумно по нему скучала все эти недели врозь, а мои сны были наполнены сексуальными видениями-воспоминаниями.
Однако, как показала практика, мои чувства оказались не взаимными, или Ким решил наказать меня за строптивость. Он не появился ни на следующий день, ни через неделю. Месяц прошел. Черт!
Еще две недели, сессия, еще месяц, а дальше уже каникулы. Можно ехать домой до самой осени. Какого черта, спрашивается, он меня сюда вытащил? Благотворительность? Чувство вины? Но за что? Ничего плохого Тэхен мне не сделал.
Можно, конечно, пересилить себя и позвонить. Хотя бы спасибо сказать, но это стоило сделать в самом начале, а не через месяц. Глупо, как же глупо все получилось.
Так я и жила. В постоянном ожидании. Йери, не внемля миллиону моих предостережений, закрутила роман с Хеком. И я почти постоянно оставалась одна, что усугубляло мои душевные метания. В выходные еще сносно переносила. Ездила к Наен или к Даби с Ынби или искала работу, но пока безуспешно. В общем, пока у меня оставалось немного денег, которые можно было растянуть до конца учебы. И поэтому я не спешила. На целый день проще найти работу. Буду пахать все лето, а потом растягивать накопленное. Мама экономить меня научила, да и я сама не транжира. Счет деньгам и цену знаю.
Когда в субботу, мне позвонил незнакомый абонент. Я аж подскочила. Сердце закололо от предвкушения. Неужели дождалась? Только почему с другого номера?
– Привет, Дженни. Это Ыну. Говорят, ты в Сеул переехала, – раздается в трубке бодрый голос очередного брата. Я конечно, рада его слышать, но не настолько, как … Черт, ну и дура же.
– Привет. Ты вернулся. Как съемки?
– Всех снял, – смеется Ыну. – Я тут не далеко. Буду через минут пятнадцать. Собирайся. Пожрем где-нибудь, поболтаем. На Наен хочу нажаловаться. Да, и вообще, есть разговор.
– Кто бы сомневался? Ты постоянно на нее жалуешься. Но разговор, надеюсь не по теме Чонгука? Если да, то я воздержусь и останусь дома, – сразу предупреждаю я.
– Чонгук не причем. Ты Наена прости. Она просто любит театр, вот и в жизни играть продолжает, – отвечает Чонгук, снимая у меня камень с плеч.
– Хорошо. Жду тебя. Черт, я даже не умылась еще.
Бросаю телефон и несусь в ванную. Слава Богу, очереди нет. Возвращаясь, бросаю взгляд на заправленную кровать Ли, которая уже три дня не появлялась. Ох, чувствую не избежать мне мести декана….
Быстро натягиваю джинсы и рубашку в клетку, расчёсываю еще влажные волосы. Три взмаха кисточкой туши, немного теней, губы можно просто покусать, чтобы такими бледными не были. И новенькие кроссовки розовые, Адидас, купила в дисконте по распродаже. Нравится мне Сеул. Даже если ты нищий, у тебя есть шанс выглядеть прилично. И если ты живешь в общаге с девчонками из разных уголков страны и мира, которым, как и мне, приходится каждый день выживать, то у тебя есть все шансы узнать самые злачные места со скидками. Конечно, среди студентов большинство проплаченных золотых деток, но они не обитают в общаге. Логично же….
Когда я спускаюсь, как раз подъезжает Ыну. У него снова новая машина. Теперь это черная Ауди последней модели. Шикарная тачка. Мне остается только вздыхать и облизываться. Прыгаю в машину, целую брата в щеку.
– А ты похорошела, – оглядев меня с головы до ног, произносит Ыну, я пожимаю плечами, успев привыкнуть к комплиментам.
– Ты тоже, – отвечаю и почти не льщу. Ыну симпатичный, даже слишком. Таких, как он, называют смазливыми. Голубоглазый блондин, весь такой расфуфыренный, ухоженный, утонченный. Шарфики, очки, часы дорогущие, обувь дизайнерская. Выпендрежник.
– Куда едем? – открывая окно спрашиваю я, подставляя лицо свежему ветру. Сегодня немного жарко.
– Сейчас, остановимся где-нибудь. Ты как к японской еде относишься, балерина? – глядя на меня с плутоватой улыбкой, спрашивает Ыну, потом смотрит на мои новые кроссы и морщится.
– Нормально. Люблю роллы. Что не так с моей обувью?
– Тебе, может, помочь деньгами? Я знаю, что у нас не принято, но мы никому не скажем. На первое время, Джен?
– Нет. Я не возьму, – качаю головой. – Но спасибо. – добавляю со смущенной улыбкой.
Мы останавливаемся у небольшого летнего кафе. День сегодня душный, и я рада, что можно одновременно и есть, и воздухом дышать, и на прохожих глазеть.
– Так что с Наен? – спрашиваю я после того, как мы с Ыну делаем заказ. Он достаёт пачку сигарет. – Ты не бросил?
– Не-а. Наен связалась со стриптизёром, – сообщает мне Ыну. Я аж рот открыла. Наен – не святая, но она, сколько я ее помню, всегда вела себя, как принцесса голубых кровей.
– Я в шоке, – выдыхаю, наконец.
– Я тоже, – закуривает Ыну. – Приезжаю утром, а он ходит по кухне в чем мать родила.
– Да ты что?
– Ага.
– Жесть. А ты его не выкинул?
– Этот перекачанный урод еще и ко мне подкатить пытался.
– Вот засада, Ыну. Тебе нужно съезжать от нее. Ты с Даби и Ынби поговори. Они мозги ей вставят быстро.
– Уже говорил. Отправил делегацию. Час назад звонили, сказали, что бесполезно. Наен по уши втрескалась. Ладно, разберемся как-нибудь. Ты ей тоже позвони, Джен. Чем больше народу ей скажет, что она дура, тем быстрее она одумается.
– Обычно наоборот бывает, Ыну, – печально замечаю я. – Но я позвоню, конечно, не переживай. У тебя, вроде, еще какое-то дело было.
Нам принесли суши, и мы на время прервали разговор, потом Ыну рассказал мне, что в студию, где он трудоустроен, требуются модели и натурщицы. Работа не пыльная, платят сносно. Ыну уже договорился о свободном графике для меня. Предложение на самом деле отличное. Все-таки иногда круто иметь столько успешных родственников со связями.
Мы уже доедаем, болтая о том, о сем, когда мой взгляд зацепляется за знакомый автомобиль. Сеул не Кенгидо и здесь Ламборджини не редкость. Но вот Ким Тэхен такой один. И прямо сейчас он направляется в нашу сторону. Я чуть не подавилась, пока в нервном напряжении наблюдала, как он приближается уверенными шагами. О, черт, черт… Ким божественно хорош. Скульптурные черты лица, брови вразлет, серые дымчатые глаза, которые прожигают насквозь. На атлетической фигуре костюм из серебристо-серой дорогой ткани под цвет глаз сидит просто идеально. Уверенный в себе, властный, дорогой, самодостаточный. Я забываю дышать, не могу думать. Во мне снова включается идиотка, которая хочет сбежать или провалится сквозь землю.
– Это к тебе, что ли? Ничего себе, сестренка. Губа не дура, а? Наен надо у тебя поучиться мужиков выбирать, – присвистнув, Ыну наблюдает, как Тэхен заходит в кафе и с не самым доброжелательным лицом движется в нашу сторону. Ыну не надо ничего говорить, он и так сам понимает. Встает навстречу подошедшему Киму. Я фыркаю от смеха, но это нервное. Тэхен, видимо, истолковывает иначе, потому, как лицо его становится совершенно свирепым.
– Стоп-стоп, парень, —уловив вибрации агрессии, Ыну поднимает ладони вверх в примирительном жесте. – Я точно не тот брат, к которому стоит ревновать.
Ким скептически рассматривает Ыну, потом выгнув бровь недоверчиво – на меня.
– Брат? – коротко и зловеще спрашивает он.
– Да, – киваю я. – У меня их много. Привыкай. Привет, кстати.
– Кстати?
Я вижу, как у него дергается уголок губ. Ким едва не дымится от гнева.
– Это так ты мне спасибо говоришь? – ледяным тоном спрашивает он, нагло занимая место Ыну.
– Ну, я пошел, Джен, – с улыбкой пытается меня бросить Иуда-Ыну. Брат, называется. Защитник. Ага!
– Ыну… – делаю большие жалобные глаза.
– Приятно было познакомиться…хмм.
– Ким Тэхен, – не поднимая взгляд на моего брата, представляется Ким.
– Я Ыну. До свидания, Ким Тэхен, – с пафосом произносит брат и подмигивает мне. – Джен, пока.
– Пока, – жалко пищу я, нервно махнув рукой Ыну. Точнее, его спине.
Итак, мы остаемся одни. Нет, в кафе много народу, но за столиком нас только двое. Я и он. Мое бешено колотящееся сердца и его неприступный взгляд, которым он вышибает остатки здравого смысла из моей головы, оставляя хаос эмоций и сумятицу мыслей. У меня мурашки бегут по всем частям тела, а ладони холодные, как лед.
– Напомните, Ким Тэхен, за что я должна вам сказать спасибо? – набравшись наглости, смело спрашиваю я. Как только вижу его, все время хочу спорить и пререкаться. Словно скандальный черт какой-то в меня вселяется. Понимаю, что выгляжу неуравновешенной дурой, но ничего с собой поделать не могу.
– Ах, тебе напомнить, маленькая неблагодарная…– он осекается, и я замечаю, как гуляют желваки на рельефных скулах. Надо бы сбавить обороты, но куда там. Остапа понесло.
– Продолжайте, Ким Тэхен. Что же вы? – насмешливо кривлю губы, и он автоматически смотрит на них, а я… подгибаю пальцы на ногах. Мне жарко. Горячо. Тушите меня…Что там говорил Намджун? К черту Намджуна с его проповедями.
Ким протягивает руку, и положив ладонь на мой затылок, резко привлекает к себе впиваясь в мой рот голодным поцелуем. Я бы сказала, что он не столько возбуждающий, сколько болезненный. Когда я отвечаю, Ким смягчается, и вот тогда я начинаю плыть и гореть. Мне хочется плакать от переполняющего сердце чувства, когда его пальцы нежно перебирают волосы на моем затылке, сердце несется вскачь….
– Упрямая. Вредная. Маленькая ведьма. Ты бы не позвонила? – оторвавшись от меня и тяжело дыша, спрашивает он. Я выдыхаю, прижимаясь щекой к его подбородку, потираюсь, как брошенный котенок, нуждающийся в ласке.
– Нет, – честно отвечаю я.
– Чего ты хочешь, Джен? – в голосе Кима слышны ласковые и в тоже время усталые нотки. – Всю душу мне вымотала.
– Когда успела-то? – улыбаюсь я, поднимая голову и глядя в его глаза, в которых столько желания, неподдельной страсти и нежности. Он берет мое лицо в ладони и снова целует. Теперь это медленный, очень чувственный глубокий и сексуальный поцелуй, от которого я начинаю ерзать на стуле. Мне нужно больше… После стольких-то бессонных ночей, которые я провела в мечтах и воспоминаниях.
– Поехали… – он резко встает и тянет меня за собой.
– Куда?
– Куда-нибудь, где мы останемся наедине, – произносит он многозначительно. И я хочу. Черт побери, я так хочу того же самого… Но ничего не изменилось с нашей последней ссоры. А если один раз? Только один. Самый последний. Благодарный раз.
Но он и подумать мне толком не дает. Раз – и мы на улице. Два – и я сижу в его машине. Три – и мы несемся с открытым верхом на полной скорости, и я визжу от восторга.
Четыре…, и я в его квартире. Мне хочется сбежать, еще до того, как он открывает дверь, которая стоит больше денег, чем годовая аренда общежития. Серьёзно? На мне белье за триста рублей, а на капроновых носках дырка на большом пальце. В кроссовках же не видно…. Дура.
Тэхен
Я не понимаю, что случилось, но как только мы оказались в квартире, Дженни начинает нервничать. Даже раньше, еще до того, как она зашла внутрь, я почувствовал, как ее пальцы заледенели и сильно сжали мои. Вот и сейчас она напряженно расхаживает по гостиной-студии, рассматривая интерьер и всякие дизайнерские штучки. Знаю, что девочки любят всю эту красоту, безделушки, картинки, фигурки, хэнд-мейд и прочие уловки дизайнеров, которые наводили лоск в моей трехкомнатной квартире на сто двадцать квадратных метров. Живу я скромно, если сравнивать с самым бедным из моих клиентов. Но высовываться не люблю. Да, и зачем мне? Хватает места, в одной из спален я даже не был ни разу.
Дженни не любуется моей отполированной идеальной обстановкой и начищенными до блеска полами. Мне кажется, она, вообще, ничего вокруг не видит, полностью погрузившись в себя.
– Выпить хочешь? – расслабляя галстук, спрашиваю я. Скидываю пиджак на французский диван, который привезли прямо из Парижа.
– Ты такой эстет, – наконец, говорит Чон, оценивающе скользя по мне васильковым взглядом. Меня он смущает. Открытый и в тоже время непроницаемый. Туманный. Я не могу оторвать взгляд от ее губ, чувственных, налитых. Говорят, что мужики смотрят только на грудь, задницу и ноги. Да, но потом. В первую очередь – лицо. Глаза, губы. Еще для меня большое значение имеют ключицы. Люблю, когда они выпирают, такие беззащитные, хрупкие. Дженни идеально подходит, она же балерина. Весит, как пушинка, но задница что надо.
– Почему эстет? Обыкновенный, – пожимаю плечами, проходя к стойке бара. Достаю с сушки два бокала. Не хочу сегодня крепких напитков. Я, вообще, редко употребляю. Заглядываю в бар, расстёгивая манжеты на темно-синей рубашке и закатывая рукава до локтя. – Итак, белое, красное? Сухое или полусладкое? – я пленительно улыбаюсь, замечая, как она снова тушуется.
– Сухое, наверное. Красное? Да, красное. – бормочет она, разглядывая в рамке на стене мои дипломы, грамоты, награды. Потом переходит к коллажу с семейными фотографиями. У меня редко бывают гости, иначе бы я разместил эти фото в своей спальне.
– Французское, итальянское, американское? Или, может быть, аргентинское? – спрашиваю я. Дженни запрокидывает голову, и я могу видеть только ее спину и округлую обтянутую джинсами попку.
– Любое. Мне все равно.
– Тогда французское, – делаю выбор за нее.
– Ты похож на отца. Одно лицо просто. А сестра на маму, – замечает Дженни, продолжая вторгаться в мое личное пространство. Но, если бы я этого не хотел, то отвез ее в гостиницу, так ведь? Но вариант с отелем даже не пришел мне в голову. Дженни поворачивается и смотрит на меня, пока я открываю бутылку. Взгляд опускается на мои руки.
– Ты даже вино открываешь красиво, а говоришь, что не эстет, – улыбается она уголками губ, и у меня дух перехватывает от ее обаяния. Она так редко смотрит на меня так. Почему? Ведь я не сделал ей ничего плохого. – И семья у тебя красивая, как с картинки, – добавляет Дженни, снова бросив быстрый взгляд на подборку с семейными фотографиями.
– Была, – отзываюсь я, разливая вино по бокалам. Сейчас я уже не испытываю резкой боли, как год назад. Только грусть и одиночество.
– Была? – во взгляде Дженни отражается искренне недоумение, я беру бокалы и иду к ней. Она все это время, не моргая, наблюдает за мной. Я подаю ей бокал, и вижу, как дрожат ее пальцы.
– Никого не осталось. Так вышло. Я уже это пережил, – хрипло произношу я, убирая за ухо белокурый локон, нежно касаясь кончиками пальцев ее щеки. – Мы собирались жить здесь все вместе, а живу я один.
– Мне… это ужасно. Прости, что напомнила… – она перехватывает мое запястье, мягко сжимая своими прохладными ладонями.
– Я думаю, что ты должна знать обо мне хоть что-то. Это было бы справедливо. Ведь я знаю о тебе все.
– Нет. Так не бывает, – печально качает головой Дженни, пригубив вино. – Можно, я спрошу, что случилось?
Я одергиваю руку, убирая в карман брюк. Вторую с бокалом подношу к губам.
– Конечно, – рвано киваю. – Мама разбилась на машине. Не справилась с управлением. Вылетела на встречную полосу. Это было давно. Отец – четыре года назад умер от онкологии. Сестра ушла внезапно. Я не ожидал. И это была сама тяжелая потеря, потому что после смерти родителей мы были очень близки.
– Что с ней произошло?
– Анафилактический шок. На отдыхе ее укусило какое-то насекомое. Очень быстрая смерть. Медики просто не успели доехать.
– Мне очень жаль, Тэ. Это ужасно. Я могу представить, хотя мне никого терять не приходилось, и надеюсь, что еще долго не придется, – говорит Дженни, и в ее красивых больших глазах блестят слезы. И это не жалость, настоящее и чистое сострадание. Не ожидал от нее такой чуткости. Мы же по большому счету чужие люди, которые только начали узнавать друг друга не только физически.
– Расскажешь, почему ты сбежала? – резко меняю тему, чтобы мы оба тут не разрыдались. Дженни залпом выпивает свой бокал, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не сделать замечание, что вино за двести долларов так не пьют.
– Были причины, если не забыл. Ты умолчал о девушке.
– Как видишь, девушка тут одна. И это ты.
– Мы болтать сюда приехали? Или я отблагодарить тебя должна? – неожиданно резко спрашивает Чон, обходя меня, и направляясь к стойке бара, где стоит открытая бутылка. Она наливает себе еще, расплескав немного на столешницу. Облокачивается на стойку, с вызовом разглядывая меня. То, как она пьет вино десятилетней выдержки, говорит о двух вещах. Первое – она никогда не пила сухое вино такого качества. Второе – пить она не умеет, и ее необходимо в этом вопросе контролировать.
– Отблагодарить? Ты, о чем сейчас? – я прищуриваю глаза, ставлю едва пригубленный бокал на полку в стене. Сунув руки в карманы, я холодно изучаю вызывающую позу Дженни Чон.
– Ну, ты разве не этого ждешь? Для чего ты устроил дурацкий перевод в Сеул? Уж точно не по доброте душевной. Трахаться со мной понравилось? Так давай, чего тянешь? Никуда не сбегу. Можешь не стараться из себя джентльмена строить.
– Ты больная совсем, – потрясенно говорю я, приближаясь на расстояние вытянутой руки. Дженни ухмыляется мне в лицо и начинает расстегивать свою рубашку нервными резкими движениями. Инстинктивно опуская глаза, я вижу простой атласный лифчик телесного цветы.
– Уж прости, я не твоя фифа из судейской семейки, на кружева мне папочка не заработал, – проследив за моим взглядом, насмешливо бросает Чон.
– Нет, ты не фифа, – от ярости у меня скулы сводит. – Ты глупая маленькая сука. Наглая и невоспитанная. И если хочешь знать, раз уж ты везде засунула свой нос, то Джису сама всего добилась. – Я грубо хватаю полы ее рубашки стискивая на груди, разворачиваю и толкаю в сторону.
– Пошла вон отсюда. Дура, – рычу я. Меня достала эта идиотка. До ручки. Нервы просто вскрыла все. Ненормальная.
– Ах, ты сволочь! – она влепляет мне пощечину, и от потрясения, я не сразу понимаю, что произошло. Она меня не пощадила, даже ухо одно заложило от удара. Стискиваю челюсти, в порыве шагнув в ее сторону, но вовремя сдерживаюсь, сжимая кулаки и убирая за спину. У меня есть голова на плечах, в отличии от этой психованной Чон.
– Видимо, я действительно ошибся, – криво улыбаясь, произношу я, чувствуя, как на щеке дергается мускул от внутреннего перенапряжения. Глупость – это то, что я презираю в людях больше всего. А Чон ведет себя, как полная … не могу даже слово подобрать. – Тебе пора, Джен.
Я решительно отворачиваюсь и, захватив бутылку, иду в спальню. Видимо, придется напиться. В одиночку. С горя.
– Дверь захлопывается сама. На такси не дам. Пошла ты, – не оборачиваясь, бросаю я.
– Можно мне ванной воспользоваться? – спрашивает она притихшим голосочком. Неужели голова включилась? Поздно, куколка.
– Дело твое. Мне плевать, – рявкаю я и грохотом захлопываю за собой дверь спальни.
– Идиот, – нервно рассмеявшись говорю вслух сам себе, плюхаясь на огромную кровать. Не так я представлял себе нашу встречу. Черт, она и правда с придурью. Ставлю бокал на прикроватную тумбочку, скидываю ботинки.
– Пошло оно все, – произношу я и глотаю прямо из бутылки.
Эстет, блядь. Смешно даже. Раз в жизни можно и из горла. Не чувствуя ни букета, ни вкуса, я осушаю до дна всю бутылку, швыряя ее в стену, но сука, она даже не бьется, а так хотелось, чтобы со звоном, с осколками. Как в кино. В фильмах все время бьется. Гребаные спецэффекты.
Это Чон заразила меня своей одержимостью или психозом, или долбаным раздвоением личности. Я ей кто, вообще? Снова от гнева стискиваю зубы, вспоминая, как нагло и вульгарно эта соплячка со мной разговаривала. Еще и руки распускает, дрянь. Словно я мальчик, который ее за косички на перемене дергает.
Через пару минут я начинаю чувствовать себя странно. Вино ударяет в голову, точнее, реально бьет по мозгам. Я редко прикладываюсь к бутылке, поэтому мне не нужно выпить ведро, чтобы почувствовать эффект. Мне кажется, что я даже вырубаюсь на какое-то время. Когда снова открываю глаза, то чувствую себя еще пьянее. Комната плывет, в ушах шумит, в груди печет. Я прислушиваюсь к звукам в квартире, но это бесполезно. Все комнаты изолированы. Даже если врубить в гостиной динамики на полную, я не услышу.
Когда ручка двери поворачивается, то это оказывается не обманом пьяного зрения. Мое чутье не обмануло. Я был уверен, что Чон никуда не ушла. Выпустив пар, она спокойно освежилась, где-то раздобыла мою рубашку, напялила на голое тело и явилась. И наглости хватило.
Не знаю, чего во мне было больше – желания убить ее, вытолкать прочь, содрав мою рубашку, или распластать на кровати и наказать другим способом.
– А что не ушла? Передумала? Мне твоих благодарностей не надо. Хватило уже, – ухмыляюсь я, насмешливо улыбаясь. Провожу ребром ладони по горлу. – Вот ты мне где. До чертиков достала.
– Прости меня, я переборщила, – тихо говорит Чон, растерянно и робко глядя на меня.
– Черта с два, Джен. Просто отвали, – резко произношу я, наблюдая, как она подходит к валяющейся на полу бутылке и поднимает. Приближается к кровати и садится на самый край с той стороны, где я лежу, напряженно за ней наблюдая. Она держит в руках пустую бутылку, крутит в пальцах, изучая со всех сторон. Волосы скрывают ее лицо. Но мне не нужно смотреть, чтобы почувствовать ее отчаянное состояние. Сама виновата. Надо иногда включать мозги и закрывать рот.
– Сколько она стоит? – спрашивает Дженни. Я скептически изгибаю бровь, – Я про бутылку.
– Двести долларов. Ты об этом пришла поговорить? Хочешь купить у меня бутылку? Там есть еще. Возьми так. Только избавь от своего общества.
– На такие деньги я живу неделю, иногда полторы. Как повезет. Это с питанием и проездом, – сухо произносит она. Или я тоже дурак, или она бредит.
– Тебе денег дать, Джен? – спрашиваю я с сарказмом. – Я дам. Правда, и отдавать, и благодарить не надо.
– Прекрати вести себя так! – вспыхивает она, поворачиваясь ко мне всем корпусом. Потерянное выражение ее глаз совершенно сбивает с толку. Верните мне мой разум и стабильную понятную Джису.
– Как? Как, Дженни? Я просто отказываюсь тебя понимать. Ты постоянно взрываешь мозг. Я так не привык. Мне нужна женщина, которая меня будет уважать и ценить, а не вести себя, как неадекватная дура.
– Я просто пытаюсь сказать… – она вдруг закрывает ладонями лицо и начинает плакать. Я, вообще, в ступоре. И что делать в такой ситуации? Я не понимаю, как вляпался во все происходящее, и ощущение нереальности и абсурда никак не хочет отпускать.
Но если женщина плачет, то у мужчины просто нет другого выхода, кроме, как пожалеть ее. Что я и делаю. Я сажусь рядом, обнимая маленькую глупышку за вздрагивающие плечи.
– Все, Джен. Хватит. Я не злюсь. Ладно, проехали. Ты, как обычно, все неправильно поняла.
– Дело не в этом, – шмыгнув носом, Дженни прижимается мокрой щекой к моей груди, и черт побери, вся моя злость улетучивается. Я даже забываю, что только что бутылки в гневе швырял.
– А в чем? – спрашиваю я.
– Мне стыдно, – всхлипнув, отвечает она. Я обхватываю ее лицо ладонями, заставляя посмотреть на меня.
– За что? – спрашиваю с удивлением.
– За то, что я – неудачница. И я глупая, ты прав. Все мои братья и сестры чего-то добились в жизни, а я ….
– Замолчи, – произношу я немного грубо, закрывая ее рот ладонью. – Слушай меня. Тебе двадцать лет, Дженни. Моя сестра в твоем возрасте из клубов не вылезала. А ты пашешь на двух работах, учишься, ты детишек таким чудесам обучаешь. Ты, невероятная, Джен. Просто поверить в себя надо. Слышишь? И цель поставить. Хочешь балериной стать? Школу свою открыть? Что угодно выбирай. Главное – не жалеть себя, не сомневаться. И людей, которые тебе добра желают, не нужно отталкивать. И пошлость тебе не идет, Джен. Поняла меня? – требовательно спрашиваю я, отрывая ладонь от ее губ.
– Поцелуй меня, Ким, – шепчет она, забираясь на мои колени. – Ты такой умный, а у меня даже носки дырявые. Я поэтому и психанула. У тебя вино за двести баксов, а я в носках дырявых. Ну, стыдно же, а?
Дженни пытается поцеловать меня, а я хохочу. Падаю на спину и ржу, как ненормальный. У нее, значит, носки дырявые, а виноват я. А по морде – мне.
– Я куплю тебе носки. Много-много носков.
– Ну, не смейся надо мной, Тэхен. Не надо, – смущенно просит Дженни, наклоняясь и закрывая мой рот своими сочными губами. До смеха ли тут. Она сидит на мне, абсолютно голая под тонкой рубашкой. Сама жмется, как нашкодивший котенок. И кожа у нее, как шелк. Нежная, бархатистая, без единого изъяна. Я отрываюсь от ее губ, тяжело дышу, расстёгивая пуговицы на ее груди. Снимаю и отбрасываю прочь, накрывая ладонями упругие холмики. Дженни шумно выдыхает, потираясь твердыми сосками о мои ладони. Она не скромная, робкая девочка. И далеко не такая дурочка, какой кажется. Возможно, она еще не осознает, насколько сильно в ней женское начало и интуиция. Эта мегера любого с ума сведет. А если еще ее огранить, как дорогую и редкую драгоценность, то ни у одного мужчины, который на нее посмотрит, не будет шанса. У Дженни один недостаток – неуверенность в себе.
– Ты скучала по мне, куколка? – спрашиваю я, пока ее пальчики проворно расстегивают на мне рубашку. Она целует мою шею и грудь, лаская кончиком языка мгновенно взмокшую кожу. Я обхватываю ладонями ее ягодицы. Прижимая к своей вздувшейся плоти. Ответа на вопрос так и не дожидаюсь… Все мысли вылетают напрочь из головы, когда Дженни растягивает мой ремень, спускает вниз брюки, вместе с трусами. Она смотрит мне в глаза, лаская мой член сначала пальцами, а потом и губами. В прошлый раз Дженни не делала такого. Я просил, но она стеснялась. Я не хочу думать, что изменилось. Я боюсь пытаться анализировать ее поступки. Я просто чувствую, и это невероятный кайф. Это просто вынос сознания за грань обычного мироощущения. Моя ладонь путается в волосах девушки, которая делает мне минет, и при этом выглядит невероятно сексуально. Ее тело двигается, словно она специально искушает меня. Ее идеальное гибкое тело, по которому я схожу с ума. Я хочу поглотить ее всю, каждый кусочек этой атласной кожи. Сделать своей без остатка. До самого конца. Никаких границ. Выгибаясь, я резко толкаюсь в горячий и нежный рот. Нужно быть нежнее, но я просто не могу. Она невероятно хорошо сосет. Или я пристрастен.
– Ты просто супер, куколка, – со стоном выдыхаю я, наматывая ее волосы на ладонь и мягко отстраняя. Кончить в эти губы было бы запредельно приятно, и, думаю, она бы мне позволила. Но я хочу, чтобы она была со мной.
– Иди сюда. – шепчу я, подтягивая ее к себе, усаживая сверху. Сжимая красивую грудь, большими пальцами лаская чувствительные соски. Она громко стонет, когда я глубоко и быстро проникаю в ее горячее узкое лоно. Дженни изгибается, отклоняясь назад, чтобы принять больше. Она невероятно тугая, горячая, влажная, страстная, отзывчивая. Я теряю разум, толкаясь все сильнее и сильнее, пока комната не наполняется звуками шлепков двух влажных тел и нашего судорожного дыхания, вскриков и стонов. Ее божественное тело движется в одном ритме со мной, не уступая, не поддаваясь. Она отдает все, но берет больше. Я рычу, чувствуя приближение оргазма, перекидываю девушку на спину и, резко раздвинув ноги, трахаю ее сверху. Она хрипло кричит, когда, встав на колени, я закидываю длинные ноги на свои плечи. Член дергается, увеличиваясь в размере, я чувствую, как содрогаются стенки ее лона, до слуха долетает финальный крик удовольствия. Мое сознание раздваивается, я словно смотрю на себя со стороны, настолько сильны ощущения, которые мне дарит горячее отзывчивое тело Дженни.
Это настолько мощно и глубоко, что даже спустя десять минут, я все еще не могу отдышаться. Мое тело наполнено удовольствием и блаженством. Скатываясь с Дженни, я вытягиваюсь рядом, не выпуская ее из своих рук.
– Я не знаю, награда ты моя или наказание, но я тебя больше никогда не отпущу, – произношу я, нежно целуя ее макушку, прижатую к моей груди.
– Было бы здорово, Тэ. Мне тоже с тобой хорошо, – отвечает она, сонно зевая. – Давай поспим, а потом помоемся, хорошо? Мне просто не дойти.
– Я отнесу, маленькая.
Я ухожу, чтобы наполнить джакузи водой и мыльными пузырьками. Включаю в ванной комнате приглушенный свет, потом возвращаюсь за Дженни. Она уже спит, свернувшись комочком, как маленькой котенок. Я осторожно и бережно беру ее на руку, такую легкую, непостижимо красивую.
Не знаю, почему я так завис на ней. В чем тут дело… Красота, дерзость, толика безумия в красивых синих глазах, юное гибкое тело. Секс невероятный. Все смешалось в одно чувство. Наверное, это любовь. Что еще могло такого прагматичного, иногда скучного делового мужчину превратить в романтика и героя-любовника. Я словно очнулся, пробудился после долго сна, вырвался из своей раковины и рутины. И не хочу обратно.
Чонгук
Работать на воде я не люблю. Джош Каперски, постановщик, несмотря на то, что мы постоянно с ним находимся в состоянии конфликта, редко ставит меня в подобные трюки. От Джоша вообще многое зависит. Он, прежде всего, должен чувствовать каждого из нас, пределы наших возможностей. И каким-то шестым чувством Каперски всегда выбирает парней правильно. Что удивительнее всего – я всегда в вопросе выбора каскадера на тот или иной трюк солидарен с Джошем. Наш то вспыхивающий, то угасающий конфликт носит личный характер. Я не люблю, когда меня сдерживают, ненавижу любые формы контроля. Еще с детства. Застарелая травма. Неотработанный гештальт. Джош же не любит, когда я без оснований импровизирую, рискую или усложняю трюк, придумываю свои детали. А мне жизненно необходимо вносить свои элементы, додумывать, переделывать, иначе я не умею и не хочу учиться.
Игра по правилам – не для меня. Но я не дурак, и мой риск всегда оправдан, что Каперски, как человек с огромным опытом, не может не понимать. Я слышал о Джоше много слухов, о его бурной юности, когда он, как и я, стремился переплюнуть всех и показать «класс», да так, чтобы дух у всех вышибло. Но в один прекрасный момент все его ребячества прекратились, и Джош Каперски уже много лет является только постановщиком, и ходит молва, что и этот пост он собирается в скором будущем оставить.
Парни, которые, как и я, выросли на его трюках, считают Джоша легендой в нашей нелегкой профессии, своего рода виртуозом, и представить на месте Джоша, как бы он меня не бесил, кого-то другого лично я не могу.
Сегодня произошел исключительный случай, и я летел на водном мотоцикле по заливу Санта-Моника, готовясь перелететь через двигающуюся навстречу белоснежную яхту. По сюжету я должен был вылететь с мотоцикла и красиво приземлится на палубу яхты. Трюк несложный, и я проделывал подобное не раз, но сегодня у меня возникли проблемы с равновесием. Может, дело в порывистом ветре, рассчитать скорость которого на момент прыжка у меня никак не получалось, может, во вчерашней переписке с Дженни, после которой я не мог заснуть почти до утра.
В любом случае, день сегодня явно не мой. Я летал уже три дубля. Два раза свалился в воду, один раз приземлился на яхту, но не туда, куда нужно. Можно доснять уже на самой палубе, а потом скорректировать, но мне необходимо все сделать идеально, и я страшно зол на себя за ошибки, которые допускаю раз за разом. Как ни странно, Джош не орал, не читал нотации, не упрекал меня в безалаберном и легкомысленном отношении к работе.
Эпизод мы все-таки досняли с четвертой попытки. Можно сказать, легко отделался. Подумаешь, воды нахлебался, да пару ссадин на боку заработал. Не в первый раз. Подобные мелочи я стараюсь даже не замечать. Мышцы приятно ноют. Именно приятно, потому что работать на пределе своих возможностей – это то, в чем я нуждаюсь, как в воздухе.
Работа каскадёров на сегодня закончена, и парни потихоньку стали расходится, но съемочная группа работает дальше. Я отправляюсь в кабинку на берегу, установленную для трюкачей и прочего персонала. Там можно оставить вещи, переодеться, перекусить и принять душ. Неоднократное купание в специальном костюме в соленой воде не входило в мои планы, и душ мне жизненно необходим. Выходя из крошечной душевой в одном полотенце, я обнаруживаю Джоша Каперски, терпеливо ожидающего моего возвращения. Вопросительно смотрю на постановщика, направляясь к пластиковому стулу со своей одеждой. Он заикался на днях, что ему нужно серьезно со мной поговорить, но не уточнил, когда. Видимо, момент настал.
– Что-то случилось, Джош? – начинаю первым, чтобы не тянуть время. Долго зависать в его гнетущем обществе не горю желанием. Его лицо хранит непроницаемое выражение. Поворачиваясь спиной, я натягиваю футболку на еще влажные плечи, скидываю полотенце, одевая пляжные шорты.
– Напомни мне, Чонгук, сколько тебе лет? – спрашивает Джош Каперски. Оборачиваясь, я поправляю задравшуюся на животе футболку и собираю в карманы ключи от моего байка, кредитки и прочую мелочь, высыпавшиеся пока я одевался. В легком недоумении смотрю на Джоша, пытаясь припомнить многочисленные слухи и сплетни вокруг его легендарной личности. Мне не нравится его настораживающий пристальный взгляд, и неожиданная заинтересованность моей персоной. Вспомнив, что у него есть жена и две девочки как-то внутренне расслабляюсь. В области киноиндустрии приходится ежедневно отбиваться не только от назойливого женского внимания, но и от мужского тоже. Я перестал удивляться этому факту еще года три назад.
– Двадцать пять, а что? – спрашиваю с вызовом, разминая плечи. Джош наклоняет голову на бок, с иронией наблюдая за мной.
– Мне было двадцать семь, когда я пропал на три года. Ты же слышал об этом? – сухим, почти равнодушным тоном поинтересовался Джош, протягивая мне бутылку воды. Я благодарно киваю, хотя не отказался бы от чего-нибудь покрепче. Рабочий день закончился, можно и расслабиться.
– Да, парни что-то говорили, – припоминаю я, открывая бутылку.
– Как думаешь, что могло заставить человека на вершине своей карьеры уйти в тень, отказаться от участия во всех проектах?
– Я не знаю, – небрежно пожимаю плечами, потирая затекшую шею.
– А ты подумай. Что могло бы заставить тебя уйти сейчас? Когда ты полон сил, привлекателен, популярен?
– Я не знаю, Джош, – снова раздраженно качаю головой я. – И гадать не собираюсь.
– У меня была травма, Чонгук. Перелом позвоночника, – произносит Каперски. Я даже вздрагиваю от абсурдности его заявления. Перелом позвоночника? Окидываю изучающим взглядом его спортивную фигуру.
– Не легкий, когда можно вернуться в строй после каких-то трех месяцев в корсете… Я был парализован, ниже пояса. Врачи ставили на мне крест, и я три года прожил в Китае среди монахов, которые поставили меня на ноги, но я уже никогда не стану таким же физически сильным, как ты. Скажу больше, меня ждет мучительная старость, Чонгук. Адские боли. Они уже начинаются, а мне еще нет сорока. Ты спросишь, почему я говорю тебе об этом?
– Да, спрошу, – киваю я, чувствуя себя неловко. Обычно за такую откровенность приходится расплачиваться…. Джош не просто так завел эту песню.
– О чем ты думал, когда вышел сегодня на работу, Чонгук? – пристальные карие глаза смотрят на меня, словно он чертов чтец душ.
– Проблемы, женщины, может быть, бурная ночь? Ты – специалист, которых поискать еще, но ты молод, и самонадеян. Я был таким же. Всю ночь кутил, развлекался с лучшими девочками побережья, а потом приходил и отрабатывал лучше любого из моей команды. У меня все получалось на уровне инстинктов. Я всегда знал, когда нужно сделать необходимый элемент, я действовал на грани риска, но рассчитывал свои силы. У тебя тоже есть этот инстинкт. Мы похожи больше, чем ты думаешь. Ты считаешь себя неуязвимым, всесильным. Я видел, как ты меняешь элементы трюков, вводишь свои, несмотря на мой приказ следовать четким инструкциям. Неповиновение и бунтарский дух – мне знакомо это. Адреналин…. Как наркотик, на который подсаживаешься сразу, с первой дозы. А теперь представь, Чонгук, что ты полностью обездвижен. Ты не только не хозяин мира. Ты даже не управляешь собственным телом. А все, кто вчера считали тебя Богом, сегодня в смущении отводят глаза, услышав, что ты подыхаешь в какой-то клинике. Нравится перспектива?
– Не думаю, что мне стоит об этом думать, Джош, – раздраженно бросаю я, хватая со стула пачку сигарет, доставая одну и чиркая зажигалкой.
– Почему же? От подобной перспективы тебя может отделять всего одна ошибка, Чонгук. Одна гребаная ошибка, – Каперски делает шаг вперед. Выбивая из моих пальцев сигарету. – Одна сигарета, одна бутылка, одна шлюха, которая не давала тебе спать всю ночь, одна мысль не о работе, которую ты должен выполнить здесь и сейчас. И твоя чрезмерная самоуверенность.
– Эй, полегче, – рявкаю я, инстинктивно толкая наступающего Джоша.
– Еще раз придешь на площадку неготовым, вылетишь к черту! – интонация его голоса становится угрожающей и твердой.
– Я был готов. Все получилось, – принимаюсь спорить я, хотя выдержать его всезнающий сканирующий взгляд непросто. Ублюдок прав. – Я бы отработал с первого раза, если бы не погодные условия.
– От тебя до сих пор несет вчерашним виски, Чонгук. Не лги самому себе. Ты приехал сюда, полным амбиций. Невероятно талантливый, заносчивый, но неиспорченный парень, который был готов работать на износ. И что стало с тобой сейчас? Я всерьез думал, наблюдая за тобой, что наконец-то, нашёл человека, который может заменить меня в этом бизнесе, но нет, блядь, ты, как и многие другие, покатился по наклонной. Так тебя устраивает? Нравится прожигать жизнь? Когда ты упадешь, а это случится, если ты не остановишься, кто будет рядом?
– У меня есть семья, – огрызаюсь я.
– Ты уверен? – сурово спрашивает Каперски, – Потому что я – нет. Тот, у кого есть семья, не будет вести себя так, словно его единственная цель – это умереть так, чтобы все о нем запомнили. Хочешь стать легендой посмертно?
– Ты решил сыграть роль строгого папочки?
– Видимо, раз больше некому. Когда я оказался один на один со своей проблемой, моих родителей не было в живых, но у меня была жена, которая вытаскивала из пучины депрессии, апатии и жалости к себе. Она заставила меня верить, что я встану и вернусь в профессию. Я жил ради нее и дочери. Иначе бы сдох, наглотался снотворного или просто в петлю влез. Почему я говорю тебе все это, трачу свое время и нервы?
– Хотелось бы и мне знать, – ухмыляюсь я, одновременно испытывая непривычное чувство стыда. Каперски во многом прав, и за последние годы я изменился далеко не в лучшую сторону.
– Потому что мне никто не сказал этих слов. Никто не предупредил, что может меня ждать, если я не приторможу, не включу гребаный разум, который есть у всех. И это мой долг, как твоего наставника.
– Ты можешь спать теперь спокойно, выполнив свой долг, – бесцветным тоном отзываюсь я. – Это все?
– Чонгук, ты можешь и дальше изображать из себя циничного самовлюблённого мачо, который бухает по ночам, спит со всеми подряд, тусуется со звездными шлюхами и дружит с режиссерами, мне похер. Если это то, что тебе нужно, можешь уматывать прямо сейчас.
– Я тебя понял, Джош, – раздраженно киваю, нервно убирая руки в карманы шорт. Хочется курить, но при нем лучше не рисковать. – Я буду более ответственно относиться к работе. Никакой выпивки и секса накануне съемок.
– Да хоть утрахайся. Нельзя сочетать физические упражнения, алкоголь, никотин и ту хрень, что вы жрете в клубах. Наша работа, Чонгук – это жесткий режим. Ясно? И трезвая голова. Если чувствуешь, что ты не собран, не уверен, заморочен чем-то, то просто скажи мне. Я поставлю другого.
– Хорошо, Джош, – уже без всякого пафоса соглашаюсь я.
– Не нужно думать, что я придираюсь к тебе. Ты мне нравишься, Чонгук. Ты намного талантливее всех, кто работает под моим началом. Ты – лучшее мое приобретение за последние годы. Я хочу, чтобы когда-нибудь ты стал тем человеком, который заменит меня.
– Тебе еще сорока нет, Джош. Рано об этом думать.
– Врачи дают мне немного времени, в течении которого я могу медикаментозно справлялся с приступами боли. Когда-нибудь лекарства, которые еще могут мне помочь, закончатся, и тогда я перейду к более сильным препаратам, которые будут воздействовать на нервную систему так, что работать и ясно мыслить я не смогу. Учись на моих ошибках, мальчик. И не просри свою жизнь.
Каперски бросает на меня еще один испытывающий взгляд из-под нахмуренных бровей.
– И я не советую тебе работать с Мейном, но дело твое, Чонгук. Ты сам себе хозяин. Надеюсь, мы друг друга поняли, и ты без претензий. Ну, и, разумеется, все, что сказано здесь, не должно выйти за пределы этих стен.
– Я не трепло, Джош.
– Не сомневаюсь. До завтра, Чонгук.
И он стремительно уходит из кабинки, оставляя меня в противоречивых чувствах.
Каперски умудрился разозлить меня, польстить моему самолюбию, ударить по самому больному…. Как ему удалось так легко прочитать меня? Что это? Опыт, навыки психолога?
Однозначно после открывшихся новых обстоятельств мое уважение к наставнику заметно возросло. Он оказался прав по всем пунктам, которые обозначил. Я был не собран сегодня. Я выпил уже после полуночи, растревоженный короткой перепиской с Дженни. Отрезав себя от прошлого, я вдруг погрузился в пучину воспоминаний, и совершенно оказался не готов к тем чувствам, которые испытал, глядя на фото в ее профиле. Профиль, который она сразу же удалила и вышла из сети. Я успел сохранить фотографию, и полночи пил, глядя в синие глаза девушки, которая когда-то любила меня больше, чем было позволено уставом нашей семьи. Мы нарушили все запреты.
Кто из нас сделал первый шаг, который привел к тому, что мы частично разрушили жизни друг друга? Был ли наш поступок вызовом, своего рода протестом против установленных навязанных границ и правил, жесткого распорядка, по которому мы жили из года в год.
Шагая назад в свое детство, я вспоминаю, как по вечерам ждал, когда все братья и сестры разойдутся по своим спальням, чтобы побыть вдвоём с отцом. Но мы не говорили о моих увлечениях велокроссом, скалолазанием и картингом, о моих мечтах об участии в автогонках, соревнованиях на байдарках, которые проводятся ежегодно в конце лета на местной небольшой речке. Ничего подобного мы не обсуждали. Отец заставлял меня ежедневно рассказывать биографию Бернулли, Декарта, Пуанкаре, Лобачевского, Гаусса, Гиббса; на латыни по понедельникам, английском по вторникам, немецком по средам, французском по четвергам, японском и китайском языках по пятницам и субботам соответственно. Иногда к нам присоединялась мама, чтобы тоже послушать «золотого» мальчика. Я учился в школе с математическим уклоном, где опережал даже усиленную программу, после уроков я ехал в лингвистический центр, где изучал языки. Если бы не мои увлечения активными видами спорта, то школу я мог закончить гораздо раньше и родителям удалось бы вылепить из меня нового великого математика. Не скажу, что математика – совсем не мое. Цифровые ряды, схемы, уравнения сами возникают в моих мыслях, когда я вижу определённую задачу, подлежащую решению. Это действительно дар, который я принять не захотел. Но и сейчас у меня есть толстая потертая тетрадь формата А4, куда я записываю различные тригонометрические ряды и собственные теории чисел, различные изобретения, построенные на математических моделях. Мой мозг нуждается в постоянной подпитке, новых знаниях, задачах, которые необходимо решать.
Родители отказывались понимать мое стремление к спорту и экстриму, четко озвучив свою позицию и не уступая ни на йоту. Несмотря на загруженный график моих ежедневных занятий, никто не отменял домашней работы, которая так же ежемесячно составлялась, как график. Я никогда не чувствовал себя частью семьи, не ощущал свой дом, именно как отчий дом. Для меня это всегда был лагерь, где каждый выполняет свою роль и функцию. И если других детей такая жизнь устраивала, то я, будучи единственным родным сыном, хотел особенного отношения. Больше любви, ласки, заботы и понимания. Я хотел быть лучше всех, и я был… Но родители никогда не выделяли меня. Даже наоборот, ко мне относились строже и требовательнее. Сначала мне казалось, что мне нужно больше стараться. Медали, грамоты, похвалы, которые сыпались со всех сторон, но не от родителей. Поняв, что я ничего добьюсь, заставляя себя заниматься тем, чего бы хотели для меня мама с папой, я немного опустил планку, освободив несколько часов в неделю на то, что действительно приносило мне удовольствие.
Адреналин… Джош Каперски правильно сказал, что это наркотик, на который подсаживаешься сразу. Я занимался многими видами спорта, используя каждую свободную минуту для тренировок. Родители были недовольны, но, если я справлялся с учебой и домашними делами, им не в чем было меня упрекнуть.
Отношения с братьями и сестрами у меня складывались по-разному. Глубоко не был привязан ни к кому, все время чувствуя невидимую преграду между ними и мной. Это был только мой заскок, психологический блок, с которым работать я не собирался и не хотел. Я ревновал своих родителей, ощущая себя обворованным, ущемленным. Хотя внешне своей нелюбви и ощущения превосходства я не демонстрировал. Думаю, что они все меня любили.
Невероятное облегчение подарило мне окончание школы. Я целый год отдыхал, занимался картингом, тренировался, экспериментировал с различными экстремальными видами спорта. Родители хранили молчание, позволив мне передохнуть этот год. Потом поступил в МГУ и сам не думал, что буду немного грустить, уезжая из пригорода кенгидо, в котором провел столько лет под постоянным прессингом и надзором.
Родители устроили праздник. Они любили все эти масштабные мероприятия во имя объединения семьи. Широкие жесты, громкие слова, огромный стол в гостиной, за которым собиралась гудящая толпа. Я ненавидел подобные сборища, не нуждался в них и не скучал ни по кому из тех, кто покидал наш дом.
Этот день запомнился тем, что именно я был центром внимания, и не потому что у меня был день рождения и так было нужно, чтобы все говорили только обо мне, дарили подарки и старались угодить. Может быть, печаль в блестящих глазах матери или ощущение скорой свободы, которую я уже чувствовал всеми фибрами своей угнетенной души, в этот вечер заставили меня быть чуть-чуть искреннее и добрее. Я помню, что Дженни проплакала целый день. Хотя плакать она начала гораздо раньше, когда только узнала, что я поступил в университет.
Первая узнала. Сейчас уже сложно сказать, что выделило Дженни из толпы других детей, которые выросли в доме моих родителей, но не оставивших в моей душе и памяти ничего, кроме раздражения.
Возможно, дело в ее внешней хрупкости и беззащитности. Болезненная, бледная, тихая, робкая. Такой я увидел ее впервые, когда нас привели в больницу, чтобы познакомиться с новой «сестренкой». Было в выражении глаз, которые доверчиво смотрели на меня, что-то такое, отчего щемило сердце. Я не жалел ее. Это было другое ощущение. Мы словно сразу, с первого взгляда заключили собственный пакт о неразглашении некой тайны, которую знали только мы. Да, только не было никаких тайн, кроме тех, что придумывали мы сами.
Я испытывал к ней нежность, желание защищать и смешить…. Ее улыбка, такая редкая вначале, всегда принадлежала только мне. Нам было легко вместе, несмотря на значительную разницу в возрасте. Позже, в школе, она уже так не ощущалась. Я просто был ее старшим другом, который защищал и заботился о ней, выбрав из всех, кого осчастливили родители самую хрупкую и красивую.
Даже в четыре года было понятно, что из этой маленькой феи с белыми волосами и кристально-синими глазами вырастет настоящая красавица. Фея… это определение подходит идеально. Она росла на моих глазах, но я никогда не считал ее своей сестрой. Когда Дженни была рядом, она могла просто молчать, читая книжки, рисовать или играть со своими куклами, мне уже было комфортно и легко в ее присутствии. Не знаю почему, но наблюдать за ней было моим любимым развлечением. Я мог часами следить за сменой выражений на ее лице, пока она раскладывала на полу своих кукол, то отчитывая их, то жалея. Я делал вид, что сижу за учебниками, а сам не мог сдержать улыбки умиления, когда она рассаживала вокруг себя игрушки, раздавая листочки, которые служили им тетрадками. Она всегда выбирала для игр ту комнату, в которой находился я. Непреднамеренно. Просто нас примагничивало друг к другу, и сопротивляться этому было бесполезно.
Уезжая в Сеуле, я понимал, что расстояние разорвет эту связь. Только с Дженни мы часами говорили о том, о чем я мечтаю, к чему стремлюсь. Она робко признавалась в том, что хочет стать балериной. Иногда я вместе с мамой забирал Дженни из балетной школы. Мы присутствовали на занятиях всего несколько минут, но видения танцующей маленькой феи с тонкими ручками и ножками, хрупкой, парящей, словно ненастоящей, навсегда врезалось в мою память. Сейчас мне кажется, что я уже тогда в нее влюбился. Неосознанно и по-детски. Все мальчики мечтают о принцессах. У меня была самая красивая, самая волшебная и заколдованная из всех принцесс, но и самая маленькая. Слишком маленькая.
В Сеуле я недолго хранил память о своей маленькой подружке, погрузившись в новый свободный мир, к которому стремился. Мне нравилось все, кроме самого университета и выбранной профессии. Мне было скучно. Я изучал программу целого курса за какой-то месяц, а потом прогуливал занятия, пропадая с новыми друзьями из циркового училища. Через них я и вышел на Джоша спустя два года. Жизнь сложная и непредсказуемая штука, она действительно все расставляет по своим местам.
***
Я не замечаю, как на побережье опускаются сумерки. Честно говоря, я даже не понимаю, как оказался на самом удаленном пляже. Я иду вдоль берега, погрузившись в воспоминания после эмоциональной тирады, которую мне устроил сегодня Джош, разбередив забытые обиды, взлеты и падения, ошибки, которые привели меня в город грехов, ставший мне вторым домом. Глядя на океан, я вспоминаю, что уже полгода не занимался дайвингом, предпочитая свободное время тратить на вечеринки, выпивку, легкомысленных девчонок.
Мне стыдно, потому что я мечтал о другом. Не о таком будущем я рассказывал Дженни. Где тот парень, который мечтал покорять горы и океаны, исколесить весь мир, забраться на Эверест, посетить места, где зарождалась цивилизация? Что случилось с моими мечтами?
В лучах уходящего солнца Тихий океан выглядит величественно, завораживающе. Этот вид хочется запечатлеть, но я не художник, а камера моего мобильного, несмотря на все пиксели не сможет передать и малую толику этого завораживающего медленного перекатывания волн, лениво и снисходительно лижущих белоснежный песок. Я видел его и другим; бушующим и диким, свирепым, готовым разорвать любого, кто приблизится. Я люблю океан. Наверное, я могу чувствовать себя по-настоящему свободным только здесь.
Воспоминания об отчем доме делают наливают свинцом мои мышцы, я снова ощущаю кандалы и тяжелые цепи, сковывающие движения.
Я сажусь на песок, насмехаясь в лицо своим страхам и разыгравшемуся воображению, провожу ладонью по лицу, закусывая губу почти до крови.
Я вспоминаю первое лето, когда вернулся в Кенгидо на каникулы. Я ездил с друзьями на Тэгу, а потом сразу домой. Встречать меня приехал отец, но первой из толпы в зале ожидания железнодорожного вокзала ко мне вылетела Дженни. Она буквально запрыгнула на меня с разбегу. Ее волосы заслонили весь обзор, хлестанув по щекам и прилипли к моим губам, а она душила меня в объятиях. Папа сдержанно улыбался, пожимая мне руку. После вежливого замечания отца, Дженни все-таки слезла с меня и просто висела на моей руке, обхватив ее двумя своими.
Дженни было пятнадцать, и эмоционально она все еще была ребенком, но не внешне. Изменения бросились в глаза сразу, когда она перестала липнуть ко мне и, обходя машину, открыла дверцу. Во-первых, рост. Она стала гораздо выше, и ее стройные ноги – длиннее. Когда она шла, ей вслед оборачивались даже взрослые мужчины. Не знаю, о чем думали родители, разрешая ей надевать короткие юбки и обтягивающие футболки. Только слепой мог не заметить, что у нее появилась талия, округлая попка и грудь. Длинные светлые волосы струились по хрупким плечам, придавая ей совершенно фантастический вид. Русалка, фея, нимфа. В ней было мало земного. Из другого мира, подкинутая принцесса…. Я помню, как обернувшись, Дженни поймала мой пристальный взгляд, скользящий по ее изменившейся фигуре, вспыхнув от смущения. Это был невероятно чувственный момент, когда мы словно впервые увидели друг друга по-настоящему. После она уже так часто ко мне не прикасалась. Мы потеряли друг друга, нашу дружбу, собственный мир комфорта и беспечности. Ощущение близости и трепета. Все исчезло. Изменилось, и не потому что я стал мужчиной, хотя в физическом и сексуальном плане я стал им еще в шестнадцать лет. Я не мог назвать причину. Сейчас мне понятно, но не тогда. Тот комфорт и душевное тепло, которое я испытывал раньше в ее присутствии, этим летом внезапно испарилось. Я не мог выносить рядом с Дженни и получаса, не задевая ее, не раздражаясь. Я злился на себя, но не мог остановиться. И к концу лета от ее первоначальной радости, которая светилась в синих глазах, когда она запрыгнула на меня при первой встрече, ничего не осталось. Дженни не понимала, за что и почему, и я слышал, как она плачет, убегая после очередной болезненной шутки или колкости в ее адрес. Я испытывал боль и чувство удовлетворения одновременно. Это был своего рода азарт, жестокий эксперимент – сколько она сможет продержаться?
Все лето мы ругались или просто игнорировали друг друга. И ни разу не пытались нормально поговорить. Я успокоился, когда до отъезда в университет осталось несколько дней. Просто что-то перещелкнуло в голове, и я понял, что в следующий раз смогу увидеть Дженни в лучшем случае только в новогодние каникулы. В восемнадцать лет время тянется долго, очень долго. И полгода до зимних праздников мне казались вечностью. Она к тому времени могла возненавидеть меня так же сильно, как до этого любила. Я помню, как сам вызвался забрать ее из балетной школы. В Сеуле я сдал на права, и отец отдал мне ключи от семейной легковушки на свой страх и риск. Никогда не забуду выражение ее лица, когда она вышла с подружками и застыла, как вкопанная, увидев меня. Мне даже показалось, что она вот-вот сбежит….
Конечно, она подошла. Взяла себя в руки, попрощалась с подружками и села в машину. Мы ехали молча, она смотрела в окно, и ее светлые волосы прятали от меня выражение ее лица.
– Я хочу заключить мир, и попросить прощения, – произнес я, когда до дома оставалась сотня метров. Она повернула голову, глядя на меня океанами своих глаз. Ни упрека, ни злости, ни праведного возмущения.
– Хорошо. Забыли, – робко кивнула она. В ее неуверенной улыбке мелькнуло облегчение.
Оставшуюся неделю мы провели, как самые лучшие друзья, не расставаясь ни на минуту. Она даже занятия прогуливала. Мы вместе болтались по городу, мечтая о том, какими великими, счастливыми и богатыми станем завтра…. И когда наши пальцы, как бы невзначай переплетались, я слышал, как она задерживает дыхание, да и сам почти не дышал. Я определенно понимал, что чувствую, но Дженни было всего пятнадцать, и я знал, что вечерами, когда все расходились по комнатам, она доставала из коробки под кроватью своих кукол и играла….
Так вышло, что в зимние каникулы я не приехал. Друзья опять соблазнили меня поездкой на Тэгу, где мы с парнями десять дней покоряли снежные вершины. Счастливое время. Дженни страшно обиделась, потому что я даже не звонил ей. Точнее, звонил, но крайне редко. Чаще она сама набирала меня, и я даже не всегда брал трубку, и потом не перезванивал. К тому моменту в моей жизни было много краткосрочных романов, и я постоянно был кем-то увлечен, а воспоминания о красивой маленькой Дженни померкли, стерлись, растворились, их – заменили новые яркие впечатления, знакомства, мимолетные отношения.
А потом настало то самое лето….