12
Возможно, я бы и расстроилась, зная, что буду одна в Тондисе. Сосны, туман, несколько десятков угрюмых воинов и Индра с её «я сказала — значит так и будет». Атмосфера — мечта интроверта. Но странно — это волновало меня куда меньше, чем одна-единственная мысль, которая упрямо сверлила череп.
Октавия.
Выбралась ли она?
Множество вариантов событий прокручивались в голове с такой скоростью, что мне казалось — ещё немного, и я услышу характерный щелчок перегревшегося мозга. Ни один сценарий не заканчивался чем-то, что можно было бы назвать «приемлемо». В лучшем случае — она ранена. В худшем — я даже не хотела формулировать.
Жива ли?
Или, зная её талант вляпываться в эпицентр катастрофы, она умудрилась поджарить сама себя? В этом был бы какой-то извращённый символизм.
Я стиснула зубы. Ненавижу это чувство — беспомощность. Когда ты не на поле боя, не рядом, не можешь контролировать ситуацию. Просто едешь в повозке, как ценная посылка, «ради безопасности».
Мои мысли разорвал гул.
Низкий, вибрирующий, неестественный для леса. Он прорезал мёртвую тишину, словно ножом. Птицы вспорхнули с веток, лошади нервно дёрнули поводья. Звук приближался — тяжёлый, рваный, будто само небо ломалось.
Я подняла голову.
В небе, сквозь рваные кроны, летел объект — огромный, охваченный пламенем, рассыпающийся на части. Огонь тянулся за ним длинным шлейфом, куски металла отваливались и исчезали за деревьями. Воздух дрожал.
Метеорит? Серьёзно?
Я моргнула, прищурилась и снова перевела взгляд вперёд.
Нет, конечно. Пусть падает. У нас же и так мало проблем. Война, политические интриги, вынужденные ссылки… почему бы не добавить немного апокалипсиса для разнообразия?
Я вздохнула и вернулась к своим мыслям.
Если это знак, то он крайне безвкусный.
Жизнь Октавии волновала меня сильнее, чем я готова была признать даже самой себе. Это раздражало. Слабость — неприятное чувство, липкое, как кровь на ладонях.
В моей жизни никогда не было настоящих друзей. Были союзники. Были временные «мы на одной стороне». Были те, кто улыбался — пока им это выгодно. Если не считать предателя Финна и Рейвен… хотя и их считать — щедрость с моей стороны.
Октавия была исключением.
Она показала мне, что люди не делятся только на «полезных» и «опасных». Она смеялась слишком громко, злилась слишком искренне, любила слишком отчаянно. В ней не было расчёта — и именно это меня бесило… и притягивало.
Она была светом. Настоящим. Но свет в нашем мире — это не дар. Это мишень.
Реальность слишком быстро ломает таких, как она. И, возможно, я сама стала частью этой реальности.
Иногда я думаю: я перешла из слабой команды в сильную, сделала рациональный выбор, выжила. Но, может быть, в тот момент я убила в Октавии ту самую каплю надежды? Ту наивную веру, что можно быть «своими» по обе стороны баррикад.
Если она меня не простит — я пойму. Я бы тоже не простила.
Сидя в повозке, глядя на качающиеся верхушки деревьев, я пыталась убедить себя, что всё сделала правильно. Что выживание — не предательство. Что смена стороны — это стратегия, а не трусость.
Возможно, именно поэтому я так яростно пытаюсь забыть их. Забыть Ковчег. Забыть, откуда я. Кто я.
Проще стереть прошлое, чем жить с мыслью, что ты от него сбежала.
Мне стыдно признавать, что я их бросила. Стыд — неприятное чувство. Оно жжёт сильнее огня.
Но разве меня нельзя понять?
Я — подросток. Не легенда. Не воин из древних песен. Просто девчонка, которая хотела жить. И когда появился способ — я за него ухватилась.
Да, в чьих-то глазах я предатель. Но я хотя бы не вру себе.
Я не сильная. Я просто научилась не показывать, где болит.
И, возможно, именно это делает меня опаснее, чем всех, кто кричит о своей храбрости.
Даже сейчас я отказывалась признать, что их мнение действительно могло меня задеть. Это было бы слишком… по-человечески. В их глазах я — предатель. Клеймо липкое, как смола: если прилипло, не отдерёшь, сколько ни старайся. Но показать, что мне больно? Нет уж. Раз я сделала выбор, значит, иду до конца. Без пауз, без оглядки, без права на «а вдруг».
Повозка мерно покачивалась, колёса скрипели, будто перетирая мои мысли в пыль. Лес вокруг жил своей жизнью — равнодушной, спокойной, словно никакой войны не существовало.
Мои размышления оборвал голос командующей:
— «Ты задумалась. О чём?»
Лекса говорила ровно, без нажима, но я знала этот тон. Так звучит сдерживаемая ярость. Не взрыв — пока ещё нет. Скорее, затишье перед тем, как кто-то обязательно пожалеет.
Сказать правду? Солгать, как будто всё в порядке? Или сказать полуправду — самый удобный вариант для выживания?
Я смотрела на свои руки. На пальцах — следы старых мозолей, тонкие шрамы. Эти руки уже сделали достаточно, чтобы не иметь права на честность. И всё же… я устала притворяться хотя бы перед самой собой.
— «Думаю о том, как люди меня примут,» — ответила я, не поднимая взгляда.
Это была правда. Не вся, но достаточно близко к сердцу, чтобы было неприятно.
Лекса не ответила. Только коротко мотнула головой — жест, в котором было больше понимания, чем в любых словах. Она снова устремила взгляд вперёд, туда, где дорога исчезала между деревьями, будто будущее, которое никто не хотел озвучивать вслух.
А я продолжила думать. Потому что остановиться — значит почувствовать страх.
И как же они меня примут? Небесная девчонка. Чужая. Не из плоти их земли, не из их крови. Та, что когда-то была врагом. Та, что теперь приехала жить среди них, будто имеет на это право.
Будут ли мне рады? Смешной вопрос.
В лучшем случае — настороженные взгляды и холодные спины. В худшем — нож под ребро и слова о том, что «предателям не место среди живых».
Я понимала это. И всё равно ехала. Потому что иногда искупление начинается не с прощения, а с того, что ты добровольно входишь туда, где тебя ненавидят — и остаёшься.
Я откинулась на спину повозки и уставилась в небо. Оно было безупречно чистым — ни облачка, ни намёка на бурю. Почти издевательски спокойное. Только один объект нарушал эту стерильную картину, разрезая голубизну чёрным, горящим шрамом.
Я прищурилась. Пламя обгрызало его края, от него отваливались куски, тянулись огненные хвосты. Но форма… форма была слишком знакомой.
Он был похож на станции Ковчега.
Я никогда не выходила в открытый космос, как Рейвен. Никогда не видела наш дом снаружи целиком. Но из люка в моей комнате открывался вид на некоторые станции — огромные металлические кольца, соединённые переходами. Я помню, как в детстве лежала и считала их, будто звёзды.
И сейчас я узнала этот силуэт.
Это был Ковчег.
Лицо я сохранила абсолютно спокойным. Ни расширенных глаз, ни резкого вдоха. Если кто-то посмотрит — увидит лишь скучающую девушку, наблюдающую за падающим «метеоритом».
Но внутри всё сжалось.
Они смогли спуститься? Они решились?
Ковчег всегда казался неприкосновенным, недосягаемым. Символом порядка, закона, выживания любой ценой. И вот он — горящий, разваливающийся, падающий. Такой же смертный, как и мы.
Доживут ли они до посадки? Вот что по-настоящему меня тревожило.
Если выживут — начнут занимать территорию. Строить. Устанавливать правила. Требовать ресурсы. А земляне не любят, когда к ним приходят с правилами.
Это значит война.
И на этот раз — настоящая. Не стычки подростков, не локальные конфликты. А коалиции. Союзы. Политика. Кровь.
Если небесные начнут создавать проблемы, придётся созывать всех. И тогда их просто сотрут. Методично. Без эмоций.
Было бы иронично — спуститься с небес, чтобы быть стёртыми с земли.
Я сглотнула.
Часть меня надеялась, что они не доживут до посадки. Что огонь закончит всё ещё в воздухе. Быстро. Без переговоров, без выбора сторон, без необходимости снова решать, кто я.
Потому что если они выживут…
Мне придётся выбирать.
Снова.
***
Повозка резко дёрнулась и остановилась так, что меня чуть не швырнуло вперёд. В ту же секунду землю прорезал гул — низкий, тяжёлый, будто сама почва застонала. Птицы сорвались с ветвей с истеричным криком, кроны деревьев затряслись, листья закружились в бешеном вихре. Воздух будто сменил направление — горячий порыв ударил в лицо, принеся запах гари и металла.
Ковчег упал.
Ну конечно. Прямо сейчас. Прямо в момент моего триумфального прибытия в ссылку. Великолепный тайминг. Если уж судьба издевается — то делает это со вкусом.
Лекса спрыгнула с повозки первой. Спокойно. Слишком спокойно для человека, у которого буквально под носом рухнуло нечто космического масштаба. Она сложила оружие, поправила ремни, перевела взгляд на меня.
Лицо уставшее. Под глазами тень. Будто она не спала несколько суток, просчитывая ходы на десять шагов вперёд. И всё равно понимала — сейчас начнётся то, к чему не подготовишься.
Она посмотрела мимо меня — на въезд в деревню.
Там уже собирались люди. Сначала несколько фигур, потом десятки. Шёпот, приглушённые голоса, напряжённые взгляды. Им было любопытно. Новая жительница. Небесная.
Я медленно выпрямилась, стараясь держать лицо каменным. Внутри хотелось истерично рассмеяться и закрыть лицо руками.
Серьёзно?
Сначала апокалипсис с неба, потом я — как вишенка на торте.
Они смотрели на меня без стеснения. Открыто. Оценивающе. Будто я не человек, а редкий зверёк, которого только что поймали в лесу. «Посмотрите, дети, это небесная. В естественной среде обитания».
Отлично. Теперь я ещё и доисторическая обезьяна на выездной выставке.
Я спрыгнула с повозки, аккуратно поправила одежду, провела ладонью по волосам. Движения медленные, контролируемые. Я сделала вид, что мне абсолютно плевать.
Хотя на самом деле хотелось только одного — упасть где-нибудь в тени, закрыть глаза и отключиться. Бессонные ночи, напряжение, недавняя истерика — всё это накрыло разом, давя на виски тупой болью.
Но слабость — роскошь. Особенно когда на тебя смотрят десятки глаз, ожидая, что ты дрогнешь.
Я не дрогну.
Пусть рассматривают. Пусть шепчутся.
Я пережила падение с небес. И это — всего лишь деревня.
Я прошла ближе, чувствуя на себе каждый взгляд. Под тяжёлым, режущим взглядом Индры я остановилась и поклонилась. Медленно. Чётко. Ровно настолько, насколько требовал протокол.
По толпе прошёл шёпот — тихий, как шелест сухой травы перед пожаром. Лекса удовлетворённо улыбнулась. Её устроило моё маленькое представление.
Для меня это был театр одного актёра.
Какая же ирония. Я кланяюсь людям, которых не знаю, которые считают меня врагом, а внутри думаю, как бы не закатить глаза. Лицемерие? Безусловно. Но в этом мире выживают не искренние — выживают гибкие.
Я не рада их видеть. И они — тем более.
Так в чём моя проблема? Зачем я стараюсь? Угодить людям? Нет. Их мнение — переменная. Сегодня ненавидят, завтра боятся, послезавтра подчиняются.
Лексе?
…Скорее да, чем нет.
Потеряв ко мне первоначальный интерес, жители переключили внимание на хэду. Конечно. Настоящая сила всегда интереснее новенькой небесной.
Лекса всё с той же лёгкой, почти ленивой улыбкой смотрела на меня. Этот взгляд смутил меня больше, чем открытая враждебность. В нём было что-то… расчётливое. Будто она передвигала фигуру на доске и уже видела несколько ходов вперёд.
— «С учётом начавшейся войны, Кристина ком Трикру присоединится к командованию Тондиса. Теперь она правая рука Индры. Прошу уважать и принять нового командира.»
Она повернулась ко мне и коротко склонила голову — жест, который одновременно возвышал и ставил под прицел. Призыв остальным повторить.
Я ожидала холодного молчания. Скепсиса. Может, демонстративного игнора.
Но вместо этого люди начали опускаться на колени.
Сначала несколько. Потом почти все.
Под угрюмым взглядом хэды они склонялись, касаясь лбами земли, будто молились. Воздух стал плотным, тяжёлым.
Это было… слишком.
Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.
Это не уважение. Это страх.
Дети прятались за родителями, выглядывая из-за их спин с широко раскрытыми глазами. Кто-то тихо всхлипнул.
Серьёзно?
Я оглядела себя мысленно. Обычная одежда, усталое лицо, синяки под глазами. Я не чудовище с клыками и рогами.
Или для них — именно такое?
Небесная. Чужая. Та, что пришла вместе с войной.
Я стояла посреди коленопреклонённых людей и вдруг отчётливо поняла:
Меня не приняли.
Меня объявили оружием.
Я скользнула взглядом по толпе — и зацепилась за одну девочку. Лет одиннадцать, не больше. Худые плечи, заплетённые в две тугие косы волосы, слишком серьёзные для её возраста глаза.
Она смотрела на меня не так, как остальные. Не со страхом. Не с ненавистью. С уважением. Чистым, почти болезненным.
Это удивило меня больше, чем коленопреклонённая толпа. Я не подала виду, лишь на долю секунды задержала на ней взгляд.
С ней я ещё познакомлюсь.
Слева раздался скрип — тяжёлый, протяжный. Дверь небольшой хижины медленно открылась, будто нехотя впуская реальность внутрь.
Из неё вышла Индра.
Брови взметнулись вверх — короткое, почти человеческое удивление. Но лицо мгновенно стало каменным. Она резко выдохнула, будто проверяя, не сон ли это.
Подошла ближе. Слишком близко. Сквозь зубы, почти не разжимая челюсти:
— «Спасибо, что без Алека.»
Ах вот оно что.
Я подавила усмешку. Ещё не хватало, чтобы она решила, будто я наслаждаюсь её раздражением. Хотя… где-то глубоко это действительно было слегка забавно.
Но мысли упрямо унеслись в другую сторону.
Как там Алек? Его хоть немного грызёт совесть? Или он уже занят чем-то более «важным»? Мог хотя бы предупредить. Для приличия.
Я бросила на Лексу короткий, выразительный взгляд: и что дальше? Будем стоять, пока солнце окончательно не скроется?
Она поймала мой взгляд сразу. Лёгкий кивок — толпе. Люди начали расходиться, будто по команде.
Без слов Лекса шагнула к хижине. Я последовала за ней. И только подойдя ближе, поняла — это не обычная постройка из брусьев и глины.
Она явно стояла здесь задолго до войны.
Стены — не дерево. Материал был незнакомый: гладкий, сероватый, с вкраплениями блестящей плитки, отражающей последние лучи заката. Поверхность прочная, холодная на вид. Словно остаток старого мира, который отказался умирать.
Внутри воздух был прохладнее.
Коридоры расходились в разные стороны, как артерии. Пол местами был грязным, усыпанным листьями — будто лес постепенно отвоёвывал своё.
Внизу виднелся подвал. Из-за отсутствия света я различала только узкую лестницу, уходящую в темноту. Туда явно не водили гостей для дружеских бесед.
Справа тянулся длинный коридор, с пятнами сырости на стенах.
Слева — лестница наверх. Деревянные ступени скрипели, но держались крепко.
Я остановилась на секунду, оценивая пространство. Старая постройка. Удобные выходы. Подвал. Верхний уровень. Хорошее место для обороны. И для допросов.
Я перевела взгляд на Лексу.
Интересно, меня сюда поселили… или заперли?
Мы свернули направо. Узкий коридор быстро закончился, и, спустившись на несколько каменных ступенек, оказались в просторной комнате.
Воздух здесь был тяжелее — прохладный, с примесью сырости и старой пыли. Под самым потолком тянулись узкие окна, пропуская блеклый свет заката. Лучи падали неровными полосами, разрезая пол и стены, но из-за сгущающейся темноты всё вокруг казалось размытым, будто я смотрела сквозь мутную воду.
Комната была почти пустой. Несколько массивных столов, грубо сколоченные стулья, на стенах — следы копоти и трещины. Это место не для уюта. Это место для решений. И, возможно, приговоров.
Индра остановилась позади меня. Я чувствовала её присутствие почти физически — тяжёлое, давящее. Она устало вздохнула, и этот звук прозвучал как предупреждение.
Я невольно поёжилась. Не от холода. От страха. И это раздражало. Я не понимала, почему мне страшно. Я видела кровь. Видела смерть. Видела войну. Но сейчас — в этой полутёмной комнате — страх был иного рода. Холодный. Рациональный.
— «Мне нужно возвращаться в Полис,» — начала Лекса.
Её голос звучал ровно, но она замолчала на долю секунды. Слишком короткая пауза, чтобы кто-то посторонний заметил. Но я заметила. Она что-то недоговаривала.
— «Я прошу тебя, не натвори дел. Твоё поведение и поступки напрямую определят, будешь ты жить или умрёшь. Если совет коалиций не одобрит тебя на следующем собрании, или ты подорвёшь их доверие… тебя казнят.»
Пауза.
— «И не просто казнят. А самой мучительной смертью.»
Слова не прозвучали громко. Они не были сказаны с угрозой. В этом и был их ужас. Это было констатацией факта. После её речи в комнате стало будто холоднее.
Моё лицо окаменело. Ни морщинки, ни дрожи. Я даже не моргнула. Она не шутила. Мне нужно ходить на цыпочках, чтобы выжить? Контролировать каждый взгляд, каждую интонацию? И всё это — потому что я небесная?
Абсурд.
Но в этом мире абсурд — норма.
Я сделала выбор уйти, чтобы выжить. Значит, теперь расплачиваться придётся дисциплиной. Не эмоциями.
Выживание — это тоже стратегия.
Я медленно вдохнула.
— «Я тебя поняла.»
Голос ровный. Лицо пустое. Глаза холодные. Ни следа привычной усмешки. Если они хотят видеть во мне командира — они его увидят. Если им нужно оружие — я стану оружием. Но внутри, где никто не видел, зарождалась совсем другая мысль: Если мне придётся бороться за жизнь — я не буду делать это тихо.
Индра и Лекса переглянулись — коротко, почти незаметно, но я уловила этот обмен. Они увидели перемену во мне. Увидели, как исчезла прежняя насмешка, как лицо стало пустым и холодным.
Лекса подошла ближе. Неожиданно мягко приобняла меня за плечи. Жест был почти материнским — и именно это выбило из равновесия сильнее любых угроз.
Ни слова. Она развернулась и быстрым, уверенным шагом направилась к выходу. Мы с Индрой молча пошли следом.
На улице воздух стал плотнее, пахло гарью — отдалённо, но отчётливо. Лекса без усилия сняла мой сундук с повозки, словно он был пустым. На мгновение мне стало стыдно — за то, что в нём вся моя жизнь уместилась в деревянный ящик.
Она запрыгнула в повозку, кивнула и тронулась прочь из Тондиса. Без прощаний. Без лишних слов. Я смотрела ей вслед чуть дольше, чем нужно.
Мысли снова вернулись к Ковчегу. К падению. К войне, которая теперь неизбежна. Сотни людей. Горящий металл. Паника.
Спас ли Линкольн Октавию? Жива ли она?
Я подняла голову к небу. Звёзд ещё не было видно, но темнота уже поглощала закат. Это небо казалось спокойным. Равнодушным.
И странным образом — успокаивающим. Немного.
— «Идём. Я приготовила тебе комнату. Надеюсь, у тебя не много вещей,» — сухо сказала Индра, нарочито громко вздохнув.
Я хмыкнула про себя. Конечно. Целый сундук — трагедия масштаба деревни.
Пока она взглядом искала, кого бы привлечь к тяжёлой работе, я поспешила вперёд. Один из землянинов без лишних слов поднял сундук на плечо. С лёгкостью. Видимо, здесь не принято жаловаться.
Мы вошли в хижину. Индра пошла налево — к лестнице. Я же на секунду осталась стоять на первом этаже.
Тишина. Глухая.
Теперь это мой дом? На неопределённое будущее?
Слёзы подступили к глазам. Но так и не пролились. Внутри было пусто. Даже плакать — слишком роскошная реакция.
Я поднялась на второй этаж.
Коридор был узким, около девяти метров в длину. Неровный пол, местами потемневший от времени. Слева — две двери. Справа — три.
Я открывала каждую по очереди.
Пустые комнаты. Простые кровати. Грубые столы. Узкие окна. Гостевые. Временные.
Одна комната выделялась. Просторнее. Стол в центре. Несколько стульев. На стене — карта, вырезанная углём прямо по штукатурке.
Совещания. Приказы. Решения, от которых зависят жизни.
Я тихо закрыла дверь. Дальняя комната оказалась моей. Сундук уже стоял у стены. Индра стояла рядом, скучающе глядя в пол, будто мысленно уже была где-то на тренировочном дворе.
— «Индра? — я чуть смягчила голос. — Может, ты пойдёшь спать? Поздно уже. Я останусь, прослежу за деревней.»
Она подняла на меня взгляд. В нём мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или, по крайней мере, отсутствие раздражения.
Короткий кивок. Она вышла. Дверь тихо закрылась. Я осталась одна.
Разложила вещи в старом шкафу, который держался на одной ножке, словно доживал последние дни. Пыль оседала на пальцах. Дерево скрипело при каждом прикосновении.
Условия — не Полис. Не крепкие стены, не тёплый свет факелов в коридорах.
Но это хотя бы крыша.
Кровать выглядела так, будто помнила ещё довоенные времена. Ржавые пружины жалобно скрипнули, когда я осторожно села. От слоя пыли защекотало в носу — я едва сдержала чих.
Я провела ладонью по матрасу, подняв облачко серой пыли.
Вот и всё.
Командир Тондиса. Правая рука Индры. Почти приговорённая коалицией. И спит на скрипучей кровати в пыльной комнате. Я легла, уставившись в потолок.
Тишина.
Но в голове — война.
***
Я медленно шла по окраине деревни, не торопясь, будто просто осматриваю территорию. На самом деле — изучала. Людей. Реакции. Расстояния между домами.
У костра сидели девушки — кто-то перебирал травы, кто-то чинил одежду. Их разговоры были тихими, но в каждом взгляде, брошенном в мою сторону, чувствовалось напряжение. Не враждебность. Настороженность.
Мужчины рубили деревья у края леса. Удары топоров звучали ритмично, почти гипнотически. Древесина трескалась, запах свежей щепы смешивался с дымом костра.
Маленькие девочки лежали на коленях матерей. Кто-то заплетал им волосы, кто-то что-то рассказывал шёпотом. Мирная сцена. Почти идиллия.
Я поймала себя на мысли: если бы моя мама была жива… увидела бы она это?
Эту планету.
Земля была прекрасна. Дикая. Непредсказуемая. Живая. После войны она не умерла — она изменилась. Стала страннее. Интереснее. Опаснее. Я вспомнила светящихся бабочек, которых видела ночью. Они мерцали в темноте, будто кто-то рассыпал по лесу кусочки звёзд. На Ковчеге в книгах о них не было ни слова.
Чёрная кровь Лексы. На Ковчеге у всех кровь была красной. Простая биология. Чёткие схемы, понятные диаграммы.
Здесь — всё иначе.
Значит, планета изменилась. Радиация? Эволюция? Что ещё скрывает этот мир?
Неизвестность пугала меня больше, чем открытая угроза. Враг с ножом понятен. Невидимые изменения — нет.
Я замедлила шаг. Люди вокруг будто случайно отворачивались, когда я проходила мимо. Некоторые смотрели прямо, не моргая. К ним я уже привыкла.
Земляне действуют просто: либо убьют тебя, если сочтут угрозой, либо игнорируют, если не видят пользы. Таким, как я, не рады.
И именно поэтому слова Лексы имели вес. Без её поддержки меня бы не просто не приняли — меня бы не стало. Факт.
Я выпрямилась чуть сильнее. Плечи назад. Подбородок выше. Надо держать лицо. Если хочу жить — придётся стать частью этой земли. Даже если она до сих пор не решила, готова ли принять меня.
Я шагнула ближе, чувствуя, как в ночной прохладе вибрирует напряжение. Деревня вокруг уже погружалась во тьму, только слабый свет костров пробивался сквозь тени домов. Ветки трещали под ногами, шелест листвы казался громче обычного — каждый звук резал тишину.
И вот этот треск сломанной ветки заставил меня дернуться и мгновенно обернуться. В темноте виднелся силуэт, тусклый и неуверенный. Кто-то явно пытался покинуть деревню, но шумно наткнулся на собственное препятствие — облокотился на дерево и замер, словно окаменев.
Я сразу поняла, кто это. Та самая девочка, что прежде наблюдала за мной с любопытством и уважением, теперь выглядела иначе — застенчиво, немного растерянно.
Я подошла бесшумно, как тень, и одной ловкой рукой схватила её за воротник старой, потрёпанной футболки. Девочка дернулась, глаза округлились от удивления.
— «Попалась», — усмехнулась я, развернув её лицом к себе.
Сначала на её лице играло удивление, потом непонимание, а затем — лёгкая тревога.
— «Простите…», — тихо произнесла она, опуская голову. Но в голосе не было ни капли раскаяния, только стеснение.
Я сжала пальцы чуть крепче, подняв её подбородок, чтобы она смотрела на меня, а не на траву под ногами.
— «Прекращай. Я сделаю вид, что не видела тебя, если расскажешь мне, куда направляешься», — сказала я, стараясь придать голосу легкую строгость, но без угрозы.
— «Хорошо…», — выдохнула она, и уверенность в её глазах испарилась, уступив место страху.
Я заметила, как её руки нервно сжались в кулаки, как плечи дрожат. Маленькая тень, запутавшаяся в темноте, и вместе с ней — я, наблюдающая за этим миниатюрным миром, который кажется таким же хрупким, как и её доверие.
Хотелось либо смеяться, либо пожалеть. Но я выбрала первый вариант — ведь в этом мире никто не ждет пощады.
Я аккуратно подтянула её к себе поближе, чувствуя холод ночного воздуха, пробирающийся сквозь тонкую футболку и дырявые шорты, явно слишком большие для её маленькой фигуры. Лёгкий ветер поднимал волосы с её лица, заставляя девочку вздрагивать и судорожно теребить край футболки.
Вокруг нас деревня постепенно замыкалась в ночное оцепление: люди шли по домам, закрывали двери, и лишь треск костра нарушал тишину. Никто не обращал на нас внимания, и эта свобода давала ощущение опасной близости — свободы, которую она пыталась сохранить, пока её ловили родители или кто-то ещё.
Я присела на землю, облокотившись на руки сзади, вытянув ноги ближе к теплу костра. Я ощущала запах дыма, смешанный с влажной землёй, и тихое потрескивание огня создавали почти уютную атмосферу, несмотря на всю напряжённость момента.
— «Ну, рассказывать будешь?» — мой голос прозвучал грубо, но без излишней угрозы. Я не собиралась притворяться, что мне жаль её маленькой дерзости.
Девочка резко выпрямилась, её глаза бегали по деревне, словно проверяя, что нас никто не подслушивает. Затем взгляд остановился на мне, и я заметила, как она судорожно сглотнула, пытаясь собраться.
— «Хорошо», — её голос едва слышно дрожал, словно каждое слово давалось с усилием. — «Ты хочешь знать, куда я шла?»
— «Да», — я понизила голос, чтобы не разбудить интерес случайных прохожих или любопытных котов, прячущихся в тени домов.
Девочка побледнела, губы сжались, но молчать не стала — очевидно, она не хотела попасться родителям, которые наверняка следили за каждым её шагом, даже ночью. Я внимательно наблюдала, как мелкая тень напрягалась под светом костра, как она пыталась казаться смелой, но страх и ночная прохлада выдавали её полностью.
В этом маленьком миге между нами казалось, что мир остановился: только огонь, холодный воздух и непрошёптанная тайна маленькой беглянки.
— «Ну, я давно здесь живу. Обычно всё спокойно, — сказала она тихо, словно опасаясь, что каждый шорох ночи может подслушивать её, — но как только спустились небесные, все начали волноваться. Тогда и начались проблемы».
Её выдох был едва слышен, но в нём читалась усталость и страх, словно эти слова давались с огромным усилием.
— «В конце деревни есть дом. Оттуда ужасно воняет, и обычных жителей туда не пускают, но и не говорят, что там происходит. Мой дом находится недалеко от него, и по ночам, когда у меня бессонница, я слышу крики. Не понятно, чьи, но они были жалкими».
Она оглянулась вокруг, глаза бегали по темным углам деревни, явно боясь, что кто-то услышит её рассказ.
— «Я как раз хотела сходить туда. Если бы не ветка… ты бы меня не заметила», — добавила она, её голос дрожал, а пальцы непроизвольно сжимали мой рукав. Всё это время я молча наблюдала, оценивая её смелость и осторожность.
Я не сказала ни слова, поднялась и протянула ей руку.
— «Идём. Ты же хочешь посмотреть? Одной не безопасно, но мне тоже стало интересно».
Девочка уставилась на меня, широко раскрытыми глазами, явно пытаясь понять, шучу ли я или говорю всерьёз. Её пальцы колебались секунду, прежде чем ухватились за мою руку, и она встала с сырой, холодной земли, ощутив тепло моего захвата.
Путь до конца деревни оказался длиннее, чем я ожидала. Люди тихо возвращались по своим домам, свет от окон мерцал в темноте, и каждый шорох листьев казался подозрительным. Я впервые осознала, что в этом скромном поселении живёт больше людей, чем предполагала — их жизнь словно замкнута в собственных маленьких мирах, но при этом все они чувствовали страх, что над ними нависла неизвестная угроза.
Домик, к которому мы подошли, выглядел ещё более угрожающе в темноте. Небольшой одноэтажный с кривыми стенами и провисающей соломенной крышей, он казался уставшим от времени. Основа и опоры были сделаны из тёмного, потрескавшегося дерева, а стены — из грубого бамбука и глины, кое-где осыпавшейся, словно сама природа хотела стереть следы этого места. Ветер играл с соломой на крыше, издавая тихое шуршание, которое в сочетании с темнотой делало дом зловещим.
Я глубоко вздохнула, ощущая, как тревога сжимает грудь. Плохое предчувствие висело в воздухе, смешиваясь с запахом сырой глины и старого дерева. Дверь перед нами была приоткрыта, и в щель пробивался холодный воздух, тёмный и густой, словно преграда между безопасностью деревни и неизвестным ужасом внутри. Окна, расположенные по бокам и, вероятно, сзади, отражали только тусклый свет, ничего не выдавая изнутри, и это только усиливало моё чувство тревоги.
Хотела ли я знать, что скрывает этот дом? Совсем немного. Но девочка всё же шагнула за мной, и мы осторожно приблизились к зловещему порогу, каждый скрип пола и шорох листьев под ногами казался громче, чем был на самом деле.
Я хотела дать себе пару минут собраться с духом, но слишком близкий крик птицы, резко прорезавший ночную тишину и мелькнувший прямо над моей головой, вынудил меня поторопиться. На трясущихся ногах я направилась к дому, ощущая, как каждый шаг отдаётся в коленях и сердце. Я расправила плечи и глянула на девочку. На её лице не было страха — только неподдельный, острый интерес, словно она уже знала, что внутри скрывается что-то необычное.
Подходя к двери, я внушала себе, что ничего особенного не увижу, хотя внутренний голос шептал обратное. Слегка дрожащей рукой я сжала холодную деревянную ручку и медленно толкнула дверь. Она заскрипела и чуть повернулась на петлях, издавая протяжный звук, похожий на стон старого дома.
Внутри царил полумрак, и сразу рассмотреть, что меня ожидало, я не смогла. Сердце стучало так, будто пыталось прорваться наружу, а в горле мгновенно пересохло. Сделав два шага вперед, я услышала, как дверь за моей спиной с легким шорохом закрылась, создавая ощущение, что меня заперли внутри. Я хотела обернуться, но удержалась, стараясь не терять из виду пространство перед собой.
Я оказалась в квадратной прихожей с бумажными стенами, которые слегка дрожали от малейшего движения воздуха. Окон не было, только сквозь полупрозрачную бумагу импровизированной перегородки пробивался рассеянный рыжий свет, словно огонька свечи, и создавал странную игру теней на полу и стенах. Мне показалось, что я расслышала голоса — тихие, глухие, словно шепот издалека, сливаясь с едва различимыми звуками скрипа пола и шелеста ткани.
Пол под моими ногами был покрыт слоем пыли, перемешанной с комьями земли, сухими листьями и травинками. С каждым шагом он хрустел, оставляя маленькие следы на тонкой пыли. Я различила едва уловимые запахи — влажной древесины, трав, прелой листвы и чего-то ещё, резкого и кислотного, пробивающегося сквозь мягкий аромат растений. Этот запах был неприятным, вызывающим лёгкую тошноту и дрожь по спине, словно дом сам предупреждал меня о своей скрытой опасности.
Не теряя времени, я прошла дальше, стараясь подавить дрожь, и, собравшись с духом, медленно отодвинула сёдзи. Дверца скользнула с тихим шорохом, словно сама комната вздохнула, раскрывая свою мрачную тайну.
У одной из стен стоял старый, покосившийся шкаф, полки которого были заставлены вещами, от которых кровь буквально стыла в жилах. Срезанные волосы свисали клочками, отрубленные пальцы лежали в банках, глаза — словно вырванные из живого — блестели под слабым светом. Там же виднелся чей-то язык, аккуратно уложенный в стеклянной банке, а вокруг — окровавленные предметы: рваная кепка, носовой платок, пуговицы и даже маленькие носки. Моя кожа покрылась мурашками, сердце бешено стучало, а в голове звучала только одна мысль: это уже не просто жестокость, это безумие.
Я резко отвела взгляд от шкафа и закрыла глаза девочке, понимая, что травмировать её сейчас — последнее, чего я хочу. Её маленькие руки сжались в кулачки, и я ощутила холодок страха, исходящий от неё. Этот дом явно не предназначен для спокойной жизни землян.
Собрав остатки самоконтроля, я сделала шаг в соседнюю комнату, так же аккуратно отодвигая бумажную перегородку. И в этот момент шкаф с отрубленными конечностями показался мне всего лишь грязью под ногтями — настолько шокирующим было то, что ждало меня дальше.
В центре комнаты стоял предмет, от одного вида которого у меня остановилось дыхание. Я не могла поверить, что живые существа могли создавать подобное. Резкий ужас заставил меня отшатнуться и быстро закрыть дверь прямо перед лицом девочки.
Запах, что стоял в комнате, был настолько резким, что меня чуть не стошнило: смесь крови, плесени и пота, пропитавшая стены, пол и потолок. Цепи на стенах были изрезаны глубокими царапинами, словно кто-то пытался вырваться наружу, а сломанные остатки мебели и окровавленные тряпки создавали ощущение, что здесь давно творилось невообразимое.
С краю, у окна, стоял стол с оружием. Каждое орудие выглядело идеально наточенным, словно его готовили специально для того, чтобы причинять боль. Я осторожно ступала по полу, который здесь был хоть и относительно чистым, но от резкого запаха и ощущения крови под ногтями казался пропитанным самой жестокостью.
Наточенный топор лежал крайним, словно специально выставленным для того, чтобы первым попался на глаза. За ним следовали более маленькие орудия.
Пару окровавленных скальпелей, ножи с зазубринами на лезвиях, несколько небольших баночек с непонятным содержимым и, что пугает сильнее всего — шприцы, аккуратно разложенные на столе. Всё это говорило лишь об одном: здесь не играют в мирные ритуалы. Я перевела взгляд по комнате, и сердце сжалось: с потолка свисали ржавые цепи, облепленные коркой засохшей крови, покосившиеся от времени и влаги. По спине пробежали мурашки, холодный страх опустился в грудь, как тяжелый камень.
Сделав глубокий вдох, я попыталась собраться и, с трудом сдерживая дрожь в коленях, вышла из комнаты. Девочка стояла неподалеку, нервно теребя волосы, словно хотела унять собственный страх. Мое дыхание звучало неровно, почти оглушающе, эхом отдаваясь в полумраке. Она перевела на меня испуганный взгляд, и я прочла в нем желание знать, но ещё сильнее — нежелание услышать правду.
— «Что там?» — осмелилась спросить она, высовывая голову за мою спину.
Я аккуратно отодвинула её голову и поспешно прикрыла дверь, словно та могла ожить сама.
— «Тебе не стоит это видеть. Ничего хорошего», — голос мой вышел резким, почти грубым, а руки сжали её за руку и подтолкнули к выходу. Свежий ночной воздух ударил в лицо, очищая мысли и немного снимая напряжение.
Мы шли молча по тропинке через деревню. Девочка всё время оглядывалась, её маленькие плечи дрожали, а глаза блестели от страха. Она явно не ожидала увидеть подобное, и поход в хижину оставил на ней тяжелый отпечаток.
— «Пообещай мне», — разрезала тишину я, останавливая её у ворот дома. — «Пообещай, что больше никогда и ни за что не пойдёшь в тот дом».
Она испуганно подняла глаза на меня. Сегодня ночью ей точно будут сниться кошмары.
— «Там всё плохо, да?» — спросила она тихо.
— «Да. Даже для меня это слишком», — я сделала шаг ближе, прислонившись к деревянной стене её дома. — «Так что не ходи туда, если хочешь спать спокойно».
Я выдавила из себя подбадривающую улыбку, хотя внутри всё ещё трепетало от увиденного. Девочка медленно шагнула к порогу, оглянулась на меня, а затем вошла в дом. Я осталась на улице, наблюдая, как дверь закрылась за ней, ощущая тяжесть произошедшего, и понимала, что этот мир ещё не перестанет пугать, даже если я буду рядом.
***
Я просидела на холодном полу своей гостевой комнаты до самого рассвета. Тьма вокруг словно впитывала мое беспокойство, а свет первых солнечных лучей медленно пробивался через пыльные занавески. Ни в одном глазу не было сна: мысли кружились, как стая злобных птиц, и каждое слово Лексы звучало в голове эхом, будто громкий колокол тревоги.
Я прокручивала в голове каждую деталь: слова командующей, её серьезный взгляд, моё собственное дыхание, смешанное с холодной пылью комнаты. Комната пыток… Да, глупому человеку было бы понятно, что это не просто мастерская или склад. Но этот шкаф, с его банками и странными органами — зачем? Для устрашения? Для демонстрации силы? Или, как я невольно подумала, для удовольствия каких-то извращенцев? Фетишисты, гребаные.
Каждый раз, когда я представляла эти засохшие пальцы, окровавленные волосы и отрезанные глаза, кровь стыла в жилах. Сердце бешено колотилось, а мысли о возможной жестокости живого человека, способного на такое, вызывали холодный пот.
Я поняла одну вещь: чтобы не оказаться следующей жертвой, мне придётся быть незаметной, как трава в поле, тихой, как вода в ручье. Любое движение, лишнее слово — и оно может стоить жизни.
Но вопрос оставался: кто? Кто вырезает органы из людей? За всю ночь мне так и не удалось найти ответа. И всё же одно знала наверняка: Индра что-то знает. А может быть, это она — холодная, расчётливая и жестокая. Подумав об этом, я невольно содрогнулась. Такая жестокость… она ей подходит. Она бы это выдержала. Но выдержу ли я?
С первыми, бледными лучами солнца я устало потерла виски, чувствуя, как вчерашняя ночь оставила на мне тяжесть, словно кто-то положил кирпичи прямо на голову. Выходя из хижины, я заметила, что деревня постепенно просыпается: маленькие дети, ещё с остатками сна в глазах, радостно скакали по улице, их смех и топот ног слегка разгоняли утренний туман, а грозные земляне, стоявшие на страже, склонили головы, словно приветствуя кого-то важного. В их взгляде чувствовалось одновременно и уважение, и скрытая готовность к действию.
— «Индра?» — постучав пальцами по скрипучей двери, я аккуратно приоткрыла её.
Внутри комната была полутёмной, запахи пыли и древесины смешивались с чем-то более острым — табаком или травами, которые Индра использовала для бодрости. Она сидела на стуле, казалось, витая в облаках, или просто спала — мой стук она не услышала.
— «Индра!» — я крикнула громче, заставляя её вздрогнуть и устало поднять голову.
— «Я тебя слышала,» — сказала она, облокотившись спиной на стену и складывая руки на груди. — «Можешь делать что хочешь. Твоя наставница пропала.»
Сердце болезненно сжалось в груди, словно кто-то сжал его в кулак. Анья пропала?
— «Что?» — я недоверчиво покосилась на Индру, чувствуя, как комок тревоги растёт в горле. Она явно что-то недоговаривала.
— «После вчерашнего побоища никто из наших не вернулся. Апара наших людей нашли лишь обгоревшие кости наших воинов,» — её голос был усталым, глаза прикрылись от усталости, словно она сама пыталась укрыться от реальности. — «Я думаю, Анья у небесных. Найди её.»
— «Хорошо», — выдохнула я, чувствуя, как напряжение перетекает в решимость.
Я забежала в свою комнату, схватила чехлы с топорами, обмотала верёвку вокруг талии, засунула пару кинжалов в ботинки и, самое главное, подготовила лук с колчаном стрел. Всё, что могло пригодиться для выживания и охоты — я брала с собой.
«Что ж, Алек… посмотрим, чему же ты меня научил,» — пробормотала я себе под нос, сжимая рукоять топора, чувствуя готовность к любому повороту событий.
Я вылетела из своей хижины, будто полчаса назад вовсе не хотела спать. Коня при себе не было, поэтому путь придётся проделывать на своих двоих, но это не пугало. Каждая мышца в теле была напряжена, каждый шаг отдавался в сердце. Я была готова к охоте — охоте за Аньей, за правдой и, возможно, за местью.
Пробираясь сквозь заросли деревьев, которые словно специально переплетались, создавая почти непробиваемую стену из веток и листвы, я шла, постоянно спотыкаясь о корни и упавшие ветки. Каждое шуршание под ногами отзывалось в сердце дрожью: любой звук мог выдать моё присутствие. Лук был готов, рука натягивала стрелу, а взгляд сканировал пространство между деревьями.
Запах гари ударил мне в нос, заставляя глаза слезиться, а голова слегка закружилась от резкой, удушающей смеси дыма и прелой листвы. Пробиваясь дальше, я услышала английскую речь — чужие голоса, слышимые сквозь трещащие ветки. И как обычно, мне в голову пришла «гениальная» мысль — залезть на дерево, чтобы лучше разглядеть ситуацию.
Поднимаясь по веткам, я услышала предательский треск: один из сучьев под моим весом не выдержал и с грохотом рухнул на землю. Сердце пропустило удар — я прикрыла глаза, пытаясь заглушить звук и смириться с собственной оплошностью.
Впереди, примерно в десяти метрах, разговор внезапно прекратился. Я поняла, что меня заметили, и сердце сжалось от напряжения. Рука автоматически натянула стрелу, пальцы сжали тетиву до белого, готовые к мгновенной реакции.
Шаги раздавались всё ближе и громче, как будто кто-то специально наступал на каждую ветку, чтобы обнаружить меня. Я осторожно выглянула из-за ствола и заметила макушку человека. Небесный. В его руках блестело оружие, и мгновение растянулось в вечность.
Это был Маркус Кейн. Сердце чуть не выскочило из груди. Моя догадка подтвердилась: они действительно спустились на землю, и, к моему глубокому сожалению, выжили.
Дым от костра и запах палёной древесины ещё сильнее раздражали моё обоняние, заставляя ощущать опасность буквально каждой клеткой тела. Вокруг деревья шептали на ветру, листья дрожали, словно предупреждая меня о надвигающейся угрозе. В этот момент я осознала: любая ошибка будет стоить мне жизни.
Маркус оглядел лес, но, похоже, ум не позволял ему поднять голову выше обычного — тугодум какой-то. Лишь мельком зацепил взглядом дерево, будто там что-то шевелилось, но быстро отмахнулся, уверенный, что это игра света и ветра. Он повернулся к остальным, и их разговор продолжился, обрывками долетая до меня:
— Беллами, где Кларк?
— Она, как и все остальные, должна быть на челноке…
— Тогда отправляемся туда…
Черт, как же не вовремя.
Я спустилась с дерева почти свободным падением, будто спускаясь по канату, а приземлившись, бросилась к челноку, разгоняясь по пересеченной земле, покрытой сухой листвой и черным, выжженным грунтом. Сердце колотилось так, что казалось, его слышат даже в радиусе сотни метров. Каждый шаг отдавался в пустых глазах сгоревших построек.
Когда я подошла к челноку, перед глазами предстала жуткая картина. Челнок был полностью обуглен, металл скрипел от жара, а внутри всё превратилось в черные угли и обугленные обломки. Земля вокруг была усеяна трупами моих соратников — сгоревшие до неузнаваемости, с выжженными костями, а ребята из сотни, к которым я привыкла относиться как к братьям, были застрелены из луков, их тела лежали в неровных позах. Пламя и дым еще медленно клубились, оставляя запах гари и крови, от которого хотелось тошнить.
Я поднялась на верхнюю платформу челнока, двигаясь осторожно, словно кошка, стараясь не поскользнуться на скользком металле и не выдать себя. Сердце рвалось из груди, руки дрожали, но я стиснула зубы. Забравшись на самый верх, я прижалась к обугленному куску железа, натянула тетиву лука и, прикрывшись, направила стрелу к входу.
Ветер сносил запах гари и пепла в лицо, волосы липли ко лбу, но каждый мускул моего тела был готов к действию. Я ждала, затаив дыхание, и каждое шуршание листвы, каждый треск ветки отдавались мне в сердце, как сигнал: кто-то идёт. В этот момент время растянулось, и даже лёгкое движение воздуха казалось смертельно важным.
***
Было слишком скучно — время тянулось, словно густой мед. Они шли так медленно, будто не знали, что вокруг них смертельная угроза. Я просидела десять минут, потом пятнадцать, напрягая глаза, вглядываясь в темноту. И вот, наконец, услышала приближающиеся шаги.
Шоу началось.
Я устроилась поудобнее на верхней платформе челнока, натянув тетиву, и прицелилась. Они явно недооценили ситуацию — им даже в голову не пришло осмотреть территорию прежде чем так спокойно шагать вперед. Каждый звук их шагов отдавался в моих ушах как барабанный бой, сердце ускорило ритм.
Было удивительно увидеть Беллами и Финна. Я думала, их уже нет — но они живы, хотя и выглядели уставшими и испуганными. Моя мысль мгновенно перескочила на остальных: где же они? Остальные должны быть здесь, а их нет.
Остальные должны быть здесь, а их нет. И тут моё внимание привлек голос: парень, голос был знакомым, но я не могла вспомнить, где я его слышала:
— Помогите ей, она умирает!
Я узнала голос — Мерфи. Живой? Невероятно. Я напряглась, пытаясь разглядеть источник крика сквозь тени и дым.
— Рейвен… дорогая, это Эбби! — услышала я слабый ответ, голос дрожал.
«Рейвен умирает? — мысленно пробежала дрожь по спине. — Черт, жаль её…»
Но ответ Рейвен я почти не различила — слишком тихо, будто её слова растворились в гуле ветра и треске дерева.
— Нам нужны носилки! — послышался громкий, командный голос Маркуса, выходящего из челнока. Его фигура была массивной, уверенной, несмотря на хаос.
И тут я услышала шум, резко разрезавший тревожную атмосферу. Посмотрев вниз, я заметила, как два «акробата» — люди с ловкостью и резкостью хищников — напали на Мерфи. Он пытался отбиться, но один из охранников ковчега выстрелил электрическим шоком, и он рухнул на землю, пока другой немедленно арестовал нападавших.
Каждое движение было стремительным, хаотичным, но при этом до боли знакомым — подобные сцены я видела раньше, когда охраняла себя в бою с людьми и небесными. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как адреналин медленно заполняет каждую клетку, и понимала — игра только начинается.
Чертовы небесные снова начали о своих «законах», словно им наплевать на всех остальных. Черт возьми, ребята, мстить так мстить.
Я пустила стрелу — целенаправленно, чтобы шишка на дереве напротив меня рухнула на землю. Шишка с треском упала, и на мгновение воцарилась гробовая тишина. Даже охрана Беллами отвлеклась от своих действий, а небесные, как будто впервые ощутив угрозу, настороженно замерли.
Два охранника подбежали к месту падения, извлекли стрелу из шишки и с удивлением подняли её к свету:
— Что это? — переспросили они друг друга, не понимая, что произошло. Дети из сотни, напротив, с ужасом и знанием в глазах мгновенно поняли: это был выстрел с другого уровня.
Я натянула следующую стрелу и пустила её прямо в руку Эбби, не причиняя смерти, но четко демонстрируя правила: «Хотите законов? Вот вам мои правила».
Небесные начали озирались по сторонам, тревожно переглядываясь. Маркус Кейн скомандовал им покинуть территорию челнока, и они поспешно отступили, как трусы, пойманные на месте преступления. Их уверенность улетучилась вместе с паническим шагом.
Когда они, наконец, скрылись за деревьями, я спустилась вниз и осторожно зашла в челнок. Воздух был пропитан остатками дыма и запахом крови. Повсюду — признаки борьбы: перевернутые предметы, разбросанные личные вещи, следы драки.
Мой взгляд мгновенно зацепился за прядь волос на полу. Ком подступил к горлу, сердце сжалось — страх за наставника усилился.
Как я узнала, что это Аньи? Все просто: в волосах были вплетены бусины — особая честь, носить которые позволялось лишь немногим. Я аккуратно сжала прядь в руке, ощущая её холод и мягкость, и засунула в задний карман штанов. Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу, а разум мгновенно стал искать план действий: кто остался жив, где спрятать наставника и как использовать этот сигнал в своей охоте.
Оглядев челнок, я заметила надпись, написанную на стене:
«Кларк, возвращайся домой. 22 километра юг/юго-запад. Мама.»
Смешно от этой «заботы» — от человека, который без колебаний отправил всех нас умирать. Даже ирония казалась горькой: такой крик о «домой», когда дом давно стал только воспоминанием, а не безопасным местом.
Я стиснула зубы и решила — пора выяснить, где же приземлился ковчег. Держась в том направлении, что указала Эбби на стене, я шагала по пересечённой местности. Каждый шаг отдавался жжением в ногах, жажда сдавливала горло, а мышцы скрипели от усталости.
Особенно раздражало расстояние: три часа пешком по короткой дороге, которая была испещрена корнями, камнями и мокрыми участками земли. Деревья словно специально закрывали путь, пряча от глаз любые ориентиры. Я не могла избавиться от ощущения, что сама природа пыталась мне помешать.
Каждый звук — шорох листьев, треск ветки под ногой, далекий крик птицы — заставлял меня настороженно оглядываться. Даже ветер казался врагом: он свистел между деревьями, охлаждая спину и заставляя дрожать от смеси усталости и предчувствия опасности.
Я уже чувствовала, как горечь усталости смешивается с раздражением: почему они так далеко приземлились? Почему каждый шаг — испытание на прочность? Но выбора нет. Если я хочу узнать правду о ковчеге и спасти тех, кто остался жив, придется пройти этот путь.
Я подошла к огромному полю, и перед моими глазами открылось ужасающие зрелище: осколки упавшего ковчега, разлетевшиеся во все стороны на несколько метров, блестели под слабым светом солнца, словно куски испорченного металла. По всему полю валялись груды искорёженного железа, сгоревшие обломки и обугленные фрагменты техники, а вокруг ковчега тянулась колючая проволока, угрожающе скрученная и не позволяющая подойти ближе.
Не придумав ничего умнее, я спряталась за большим кустом, стараясь не шевелиться. Сердце бешено колотилось, а глаза быстро перебирали каждое движение людей на поле. Мимолетные воспоминания с ковчега всплывали в памяти, но они были размыты, лишены четких очертаний: лица друзей и наставников, шум кабины, запах дыма — всё это кружилось в голове как расплывчатая тень прошлого.
Прошло около получаса, прежде чем группа Кейна добралась до лагеря. Эбби шла впереди, придерживая раненное плечо тряпкой, испачканной кровью и грязью. Она выглядела уставшей и измотанной — словно сама жизнь вымотала её до нитки. Я всмотрелась: где же канцлер? Где Джаха? Они были жизненно важны для понимания ситуации, но сейчас их следы терялись среди хаоса.
Внезапный шум позади заставил меня дернуться. Я обернулась и увидела, как солдаты уходят вглубь леса. В этот момент стало ясно: нужно действовать. Либо они, либо я. Я схватила лук, держалась за спиной от дерева, оценивая расстояние и силу ветра.
Пуская топор в соседнее дерево, я вызвала тревогу: солдаты испуганно начали озираться, их шаги стали более осторожными. Притаившись за массивным стволом, я натянула тетиву и выпустила стрелу в одного из них. Стрела пронзила воздух, и он рухнул на землю, но несколько секунд спустя я заметила, что один из них еще жив. Его громкий крик эхом разнесся по полю, нарушая мою концентрацию.
Я схватила верёвку, обмотанную вокруг моего тела, собираясь связать оставшегося живого солдата, как вдруг сзади послышался голос:
— «Дальше мы сами. Уходи отсюда.»
Это были мои люди, земляне, с которыми я разделяла кровь и опыт войны.
Солдата связали, стараясь сохранить ему жизнь, хотя он яростно брыкался и цеплялся ногами за корни деревьев, пытаясь закричать от боли. Его рот был плотно заткнут, чтобы ни слова не прорвалось наружу. Я оставила его в живых. И, честно говоря, мне даже не показалось это жестоким. С одной стороны, это был ужасный поступок, но я знала: когда-то он или кто-то подобный может попытаться напасть на меня.
Я вытащила свой топор из дерева, кинув последний взгляд на своих соратников. Они были поглощены работой: привязывали трупы людей к деревьям верёвками, словно выставляя их на предупреждение. Лёгкий ветерок пробежал по коже, холодящий и живой, заставляя содрогнуться.
Я сделала глубокий вдох, ещё раз оглянулась на поле, и скрылась в ветвях деревьев, растворяясь в тени леса. Пора было возвращаться в Тондис — к людям, к жизни, и к тем, кто зависел от того, что я сделаю дальше.
На обратном пути мои ноги едва держали меня. Я не могла понять, сколько часов уже не ела и не спала — сознание вязло, а каждое движение отдавалось пульсирующей болью в голове и ломотой в мышцах.
Я облокотилась на первое попавшееся дерево, чувствуя, как кора впивается в ладони, и почти сразу погрузилась в сон. Небесные вряд ли стали бы искать меня так далеко, а свои — не тронут.
Проснулась я от ощущения присутствия рядом. Кто-то присел ко мне на корточки, и я рефлекторно потянула руку к обуви, но он перехватил её. Мужчина средних лет, по походке и манерам — трикру, хотя глаза выдавали в нём чужака. В его чертах я разглядела что-то от Монти, хотя в потемках рассмотреть детали было сложно.
Он приставил палец к губам, заставляя замолчать, и, не спрашивая разрешения, схватил меня под руку и под колено, перекинув через плечо. Я успела лишь удивлённо ахнуть: тело будто парализовало, все мышцы затекли, и я не могла пошевелиться.
Он оглядывался по сторонам, осторожно продвигаясь сквозь лес. Я несколько раз постучала по его плечу, тихо спрашивая:
— «Куда ты меня тащишь?»
Он тихо рассмеялся, и его смех был мягким, почти дружелюбным:
— «Я несу тебя в деревню. Видел тебя там вчера, ты же Кристина, правильно?»
— «О, да, ну неси дальше», — пробормотала я, опуская голову и закрывая глаза. Моё раздражение, кажется, его даже не коснулось.
Мы шли около двух часов. Лес постепенно редел, кроны деревьев становились ниже, а воздух наполнялся запахом трав и копчёного дыма, доносящегося из деревни. Сквозь ветви показалась огромная статуя, её силуэт нависал над входом, как немой страж. Каменные глаза смотрели вниз на дорогу, а массивные колонны обрамляли ворота деревни, отбрасывая длинные тени на землю.
Звуки деревни постепенно усиливались: шаги людей, тихие голоса, собачий лай, скрип деревянных ворот. Мне показалось, что сердце забилось сильнее, словно оно понимало — скоро я окажусь среди своих, но совсем другой, измученной и изменённой.
____________________________________«сёдзи» (障子)–Это традиционная японская раздвижная дверь или по-другому импровизированная бумажная стена.Состоит из решётчатой деревянной рамы обычно из бамбука или хиноки.
С одной стороны рама оклеена специальной полупрозрачной рисовой бумагой.Пропускает мягкий рассеянный свет, создавая в помещении приглушенное освещение, при этом скрывает то, что находится за ней. Используется для зонирования пространства в традиционных японских домах.
Также этот тип дверей (стен)популярен в других странах,или используется на определённый период времени.
____________________________________
простите что так долго не выкладывала главу.Одна из главных причин–я не могла зайти в свой аккаунт ваттпад.