6
И так я вновь оказываюсь в кровати Алекса, радостная от того, что здесь ничего не происходит. Не могу уснуть, голову не покидают мысли о сестре и ее ребенке, а странное выражение лица Алекса и его хлопок дверью преследует меня, как только закрываю глаза. Я лежу, отвернувшись от Безлицего к окну, на самом краю кровати. Прислушавшись, улавливаю его тяжелое дыхание. Затем раздается хриплый голос:
– Как давно ты живешь здесь? – я немного неуверенно переворачиваюсь на другой бок лицом к парню.
Мне это не послышалось, точно?
– Около года, – отвечаю я. Лица Алекса не видно, я лишь слышу его сбившееся дыхание. – Почему ты спрашиваешь?
Алекс игнорирует мой вопрос.
Он не двигается, как не двигаюсь и я. Пальцы цепляют одеяло, я сильнее натягиваю его на себя.
– Можешь не бояться, пока я здесь, ты не станешь работать, – Алекс откидывает одеяло со своей стороны и садится. Он наклоняется, упираясь локтями в колени, и потирает лоб. В лунном свете я замечаю множество шрамов на его спине, один из которых такой большой, похож на отпечаток зубов какого-то огромного животного. При виде его я содрогаюсь. – Обещаю.
Кто мог сотворить с ним такое?
– Ты же не можешь постоянно оберегать меня, – ведь именно это он и делает. Спасает, следит за тем, чтобы никого не подпустить ко мне. А теперь дает обещание. – Ты ведь понимаешь, что я никогда не смогу сделать что-то столь хорошее для тебя в ответ? Так почему ты делаешь это для меня?
Кровать под ним прогибается, и он встает, молчаливо направляясь к двери. Парень поднимает свою рубашку с кресла и на ходу натягивает ее на себя.
Алекс подходит к двери и поворачивает замок, а потом неожиданно произносит:
– Не задавай мне тех вопросов, на которые я не могу дать ответ, – Алекс пропадает за дверью, а я откидываюсь на подушку, думая о его словах.
Солнце светит в глаза, и я переворачиваюсь на другой бок, чтобы скрыться от света и еще немного поспать. Глаза режут, боль в плече практически неощутима. Я натягиваю одеяло себе на голову и проваливаюсь в полную темноту блаженства. Тепло, мягко и темно. До меня слабо доносится какой-то звук из ванной комнаты, он мешает вновь провалиться в сон. Спустя несколько минут, дверь скрепит, и слышатся шаги. Я чувствую внутреннюю борьбу со сном и с любопытством узнать, чем собирается заняться Алекс.
Любопытство побеждает. Я чуть приспускаю одеяло с головы, чтобы посмотреть на парня.
– Проснулась, – от неожиданности я вздрагиваю, Алекс стоит прямо перед кроватью, наблюдая за мной. Я замечаю в уголках губ улыбку.
– Можешь принять ванну, я скоро вернусь, – произносит Алекс, направляясь к двери.
Идеальный. Вот какое слово подходит ему. Рубашка идеально на нем сидит, она идеально выглажена, его спина идеально ровная, а волосы идеально уложены, от него идеально пахнет и этот список из миллионов идеально можно продолжать еще очень долго.
Алекс покидает комнату, и я выбираюсь из-под одеяла. То, что он делает для меня: заставляет нервничать. Алекс относится ко мне по-человечески. Я убираю кровать в знак благодарности, это самое малое, что могу сделать.
Я подтягиваюсь, понимая, что мои кости совершенно не адаптированы к чему-то столь мягкому, как кровать Алекса, поскольку пружины наших металлических коек в бункере впиваются в тело сквозь тонкий слой старого матраса.
Солнечный свет заполняет комнату, я чувствую странное внутреннее тепло, которого не могла ощутить уже много лет. Прохожу в ванную, включаю воду и замечаю, что на двери для меня весит полотенце. Я не понимаю, почему все это происходит со мной. Алекс хорошо ко мне относится, каждый раз выдергивает меня из лап других Безлицых, разрешает спать в его постели и пользоваться ванной, несмотря на то, что я никогда не смогу ему ничем отплатить за это, и уж тем более, что я этого не достойна. Моя сестра и половина девушек из Содержательного дома, гниющих в бункере и ложащихся каждую ночь под мужчину, который после всего может избить девушку до полусмерти и остаться при этом безнаказанным, заслуживают к себе лучшего отношения. Они заслуживают быть счастливыми. Но я не из их числа. Единственное, что я сделала полезного, так это пошла на работу вместо Рейчел, когда та была больна.
Беременна.
Мысли о ее побеге, о каком-то загадочном Майки и о ее будущем ребенке заполняют мою голову, как воздух наполняет шар. Я не знаю, что будет дальше, и неизвестность пугает настолько сильно, что готова сорваться с места и бежать, бежать, бежать.
Залезаю в ванную и смываю с себя все те дурные мысли, что засели в голове. С водой стекают черные следы косметики. Не считая двух прошлых вечеров, раньше я никогда ею не пользовалась, даже когда мы жили в Западной резервации. Об одном воспоминании о доме, когда я и понятия не имела о том, что такое Чистилище, и почему все так боятся даже говорить о нем, на глазах появляются слезы. Образ отца всплывает у меня в голове.
Он мертв.
Я запрещаю себе думать о прошлом, оно похоронено под обломками нашей боли, оно умерло в тот самый момент, когда комиссары ворвались в наш дом, а после долгого избиения забрали отца. Оно умерло, как только на нас с Рейчел надели наручники и мешки на головы. Оно умерло, когда на вертолете нас доставили в Содержательный дом.
Прошлого нет. Есть только настоящее, убивающее каждую клетку нервных окончаний, превращающее человека в комок боли. Отчаянный и никому ненужный.
Хлопок дверью возвращает меня в реальность. Что-то меня настораживает, и я вылезаю из ванны, оборачивая вокруг себя полотенце и завязывая его на груди.
Поразительно тихо, лишь звуки стекающих остатков воды из крана раздаются эхом. Алекс не мог вернуться так быстро. Волосы тяжелые, полотенце впитывает стекающую с них воду. По коже проходят мурашки. Я поворачиваю ручку и приоткрываю дверь.
Тихо.
В этой небольшой образовавшейся щели я вижу, что комната пуста.
Кто-то резко дергает за дверь с другой стороны, и я теряю равновесие. Дверь полностью распахивается, и я падаю на мягкий ковер. Голова кружится, слышу мужской смех, ядовитый, как укус змеи.
– А ты нетерпеливая, – хохочет мужчина. Я поднимаюсь на колени и перевожу взгляд на Безлицего.
Шон.
– Господин, вы ошиблись комнатой, – мямлю я, вставая на ноги. Мои пальцы инстинктивно сжимают полотенце сильнее.
Плохое предчувствие.
– Наоборот, – ехидно улыбается Шон, – мне очень повезло. Надо было раньше заглянуть к Александру.
– Думаю, ему было бы приятно, – говорю, медленно удаляясь от Шона. – В любом случае это не мое дело, я уже ухожу, – разворачиваюсь к двери, готовая к побегу.
Очень плохое предчувствие.
– Можешь не торопиться, – Безлицый хватает меня за локоть и притягивает к себе.
Я пытаюсь высвободить руку, но он вцепился в меня мертвой хваткой.
– Александру, – я впервые называю его так, – это не понравится.
Шон кривится, словно я сморозила какую-то глупость.
– Ему будет наплевать, – он произносит это так, словно это что-то само собой разумеющееся. Как будто мы с ним собираемся поговорить о погоде, а не использовать мою профессию по прямому назначению.
И знаете, что самое ужасное?
Ведь Шон прав. Мы с Алексом знакомы несколько дней, когда с Шоном скорее всего они работают много лет. В данном случае мы в разных категориях без сомнения.
– Ну, а теперь снимай полотенце, – приказывает Шон.
Я с трудом сглатываю ком в горле, но не двигаюсь и ничего не говорю.
– Тогда я сделаю это сам, – Шон дергается в моем направлении, но я отталкиваю его.
Сердце бешено колотится, даже в животе чувствую его сумасшедшие биения. Глаза Шона округляются, он замахивается, и раздается хлопок. Моя щека горит от боли. Его удар сильный из-за тяжелой руки. Я вскрикиваю. На глазах проступают слезы, но я их смаргиваю. Мне нужно видеть ясно. Безлицый словно озверел. Его глаза сверкают удовольствием. Он начинает меня трясти. Мои руки дергаются к полотенцу, завязанному на груди, я отталкиваюсь от Шона, но он прижимает меня к себе.
– Отпусти меня, – кричу я, отпихивая мужчину от себя, но его хватка становится сильнее.
Запястья ноют, волосы прилипают к лицу, а щека пульсирует болью. Я ударяю коленом Шона между ног.
– Твою мать! – вскрикивает он от боли и отпускает меня, падая на колени и зажимая место, куда пришелся удар.
Я разворачиваюсь, готовясь бежать к двери, но лежащий на полу Шон резко дергает меня за ногу, и я падаю, сильно ударяясь грудью.
– Отвали от меня! – кричу, пытаясь отбиться ногами.
Странное дело. Почему-то когда ты находишься на грани между жизнью и смертью или изнасилованием, как в моем случае, тебе становится плевать может ли кто-то лицезреть твое нижнее белье или его полное отсутствие.
Я чувствую, как полотенце начинает медленно соскальзывать. Слезы стекают по горящим от удара щекам, Шон удерживает мои ноги под собой. Я сжимаю кулаки. Шон прижимается ко мне, надавливая всем своим телом на мою грудную клетку.
– А ты с характером, – проговаривает он сквозь зубы, проводя носом по моей шее.
Я ударяю Безлицего локтем, и он отстраняется, явно получая от этого удовольствие. Шон берет меня за бедра и с силой переворачивает на спину. Его руки скользят к мои коленям, и он с силой раздвигает мне ноги, пристраиваясь сверху. Я замахиваюсь и ударяю ему кулаком в нос.
– Черт! – ругается Шон. Его хатка слабеет, а из носа начитает сочиться кровь. Лицо краснеет от злости, он убирает руки от лица и хватается за меня. Я начинаю истошно кричать, он тянет меня за волосы.
В мгновение дверь распахивается. Михаил что-то кричит, стоя на пороге, но я лишь слышу шум в голове. Тревис убирает от меня разъяренного Шона. Михаил грубо поднимает меня и толкает к выходу. В глазах чернеет, голова кружится. Я врезаюсь в стену.
Михаил что-то говорит мне, но я слышу так, словно нахожусь в вакууме. Он грубо хватает меня за руку и уводит из комнаты, а точнее тащит за собой, сжимая мое запястье с такой силой, что у меня точно останутся синяки. Ноги подкашиваются, слезы стекают по щекам. Из нескольких дверей в коридоре выглядывают Безлицые и ошеломленные полуголые девушки. Я чувствую, как мое лицо краснеет, хотя недоумеваю по какой причине. В этом месте не стоит быть недотрогой, и лучше усвоить этот урок, дабы не повторять моих ошибок.
Второй рукой я прижимаю к груди полотенце, что вот-вот спадет с меня. Мы спускаемся вниз по лестнице. Я начинаю дрожать, не осознавая от чего именно: холода или нападения. Мой взгляд направлен в пол, я старательно смотрю под ноги, чтобы не споткнуться.
– Что случилось? Куда вы ее ведете? – знакомый голос Алекса вырывает меня из ступора.
Я поднимаю глаза, он смотрит на Михаила в полном недоумении. Замечаю, как его скулы сжимаются, а мышцы напрягаются, словно он готовится к атаке.
– Александр, не волнуйтесь, эта девушка, – Михаил переводит взгляд своих близко посаженных глаз на меня, – больше не доставит вам хлопот, к сожалению, она покинет нас в скором времени. Больше вы ее здесь не увидите, – ком в моем горле растет, я даже не могу сглотнуть подкатившую горечь.
Рейчел убьют. Ее ребенка убьют. Меня убьют. Кажется, только что я подписала смертный приговор нам троим. Я должна была ответить на все приставания Шона. Как только я вызвалась работать за сестру, взяла на себя обязанность, теперь я в ответе за нее.
– Что это значит? Что вы собираетесь с ней сделать? – Михаил отпускает мою руку и начинает успокаивать Алекса, хотя если судить по тому хладнокровному тону Безлицего ему все равно, что со мной будет.
– Александр, – начинает лепетать Михаил, но тот его перебивает:
– Куда вы ее ведете?
– Ева покидает Содержательный дом, – Чистилище, вот мой новый адрес.
– Вынужден настоять на ее дальнейшем пребывании здесь.
– Боюсь, это невозможно.
– Мы можем это обсудить, - настаивает Алекс.
Что, черт подери, он делает?!
– Хорошо, пройдемте в мой кабинет, – тяжело вздыхает Михаил. – Тревис! – рявкает он, и из-за угла прямо за нами выходит вышибала. – Отведи ее в карцер.
Карцер – одиночная комната, а точнее камера для наказаний подобных мне девушек или мужчин, не заплативших за удовольствия.
Тревис подходит ко мне и сильно сжимает руку, таща меня в бункер. Я кидаю взгляд на Алекса и наши глаза встречаются всего лишь на мгновение, его губы сжимаются в тонкую линию, а лицо напряжено, он разворачивается и идет вслед за Михаилом.
Теплый пол паркета пропадает, когда Тревис затаскивает меня в бункер. Кожа покрывается мурашками, и я начинаю дрожать.
Что Алекс собирается делать? Зачем? Это слишком опасно: играть с судьбами людей, как он это делает со мной. Я чувствую, как границы моей логики распадаются на части.
– Кажется, ты сломала ему нос, – внезапно подает голос Тревис, и от неожиданности я вздрагиваю. Я не помню, когда в последний раз слышала его, а точнее, что он вообще когда-нибудь говорил.
Я не отвечаю, в полном молчании мы доходим до карцера.
Дрожу из-за холодного бетона, пятки начинают покалывать, а волоски на коже встают дыбом. Тревис открывает металлическую дверь карцера. Я захожу внутрь, но парень окликивает меня:
– Ева, загляни под батарею, иначе замерзнешь, – я пытаюсь выдавить мимолетную улыбку, но мое лицо застыло в гримасе страха.
Дверь со скрипом захлопывается. Ключ поворачивается в замке. Я слышу тяжелые шаги Тревиса.
Направляюсь к батарее в пустой комнате и достаю оттуда тонкое одеяло, пододвигаю ближе матрас и ложусь спиной к батарее, накрываясь одеялом, чтобы согреться. Слезы вырываются наружу, и я плачу так сильно и так громко, пока не засыпаю.