Глава 4
Не то чтобы его трясло. Да, черт возьми, благодаря образам, которых не забыть вовек, мандражило целую ночь. Дело не только в том, что обстоятельства побуждают идти на жёсткие меры... хотя, безусловно, и в этом тоже. Но больше в том, что видеться бы не хотел. Что сильнее всего на свете чужда привязанность, казалось бы, к близкому человеку. И теперь со связанными руками являться в образе попрошайки так унизительно — то и дело стискивается челюсть чересчур сильно — начинают ныть зубы. Однако если не так, то откуда взять необходимую сумму? Единственный доступный способ, и тот не без подводных камней. Что ж, иметь дело с отцом отнюдь не весело, не все ли равно, когда он — спасение?
Ладно, не такой уж он и монстр, правда? Наверное, не сожрет с потрохами, как только его нога переступит порог кабинета, ведь так? Убеждать себя, конечно, можно бесконечно, но это абсолютно не значит, что намеченные планы пройдут как по маслу.
— Юнги, успокойся, — шепотом дает себе мысленного пинка под зад. Не он ли все последние года грезил об открытии клуба? И какой-то поход к родному отцу все испортит? Ну уж нет, намеренность, с которой шли к цели, не исчезает даже сейчас, по прошествии стольких провалов. И не исчезнет, когда осудят взглядом, безмолвно дадут понять, где его место.
Взъерошив волосы, таки встает с постели, зевает, широко раскрыв рот, и проходит на кухню, потирая сонные глаза. Целую ночь сердце насильно перекачивало кровь, да так, что в ушах барабанило, из-за сего действа слабо возможно было уснуть. Грудь ходила ходуном, а руки нервно сжимали простыню, которая в итоге совсем выбилась из краев кровати и повисла на бортике, обретая свободу. Пришлось вставать и заправлять кровать заново. Так Юнги себя не чувствовал очень давно. Такой паники не испытывал с момента совершеннолетия: когда стал жить один. Сложившиеся обстоятельства возвращают Юнги всю неуверенность, показывают, что он так и остался маленьким мальчиком, страшащимся собственного отца. Авторитетный характер никогда не забудется и никуда не денется, к величайшему сожалению. Несмотря на предвидение, заранее обрекающее ползать у ног, отречение не станет сковывать действа.
Юнги заваривает себе, кажется, тонны кофе. Выпивает его до последней капли, чтобы хоть как-то выглядеть нормально. Долго сидеть с пустой кружкой в руках и отсутствующим взглядом, будто отстраняясь от всего мирского, предпочитая астральное, невидимое никем потустороннее, наверное, не совсем правильно. В данный момент необходимо побыть в себе, чтобы успокоение хоть на мгновение затопило собой беспокойство. На стене сидит муха и потирает лапки. Он замечает ее, теперь отвлекается от самобичевания, от которого уже просто тошно. Рассматривает прозрачные крылья, большие глазки, маленькие лапки; и думает, если бы он был мухой, то летал бы себе спокойно по миру. У мух наверняка нет таких проблем, как у людей. Живи себе спокойно, отыщи только еду, на остальное все равно. Даже если прихлопнут, вряд ли почувствуешь что-то. Интересно, кем был он в прошлой жизни и почему переродился в человека? Все было бы намного проще, если бы он переродился мухой, а лучше комаром. Летай себе пятнадцать дней и умри с чистой совестью.
Нет, так дело не пойдет. Необходимо занять себя чем-то. Да, упорно и умышленно, находя новые задачи, откладывать встречу с отцом по-детски. Вот так просто явиться пред ним, возжелав денежные средства, тоже неправильно. Боязно, ноги подкашиваются. Пожалуйста, не сейчас, не в эту секунду, не нужно. Дай побыть самим собой еще хотя бы пару часов. Лучше не встречаться, пока еще есть возможность оттянуть момент столкновения противоречивых взглядов, а, например, испечь блины. Ведь это лучшее решение, правда? К тому же, готовил он их, наверное, в прошлой жизни. Вот и настал момент вернуть приобретенные в подростковом возрасте навыки. В доме нет ни муки, ни клубничного варенья, ни даже яиц. Делать нечего, нужно собраться и пойти в магазин. Еще плюсом один лишний час, отделяющий его от отца.
Предпочитает не заморачиваться, потому надевает свободную футболку и спортивные брюки, расчесывается и, захватив с собой пакет, выходит из квартиры.
На удивление, на улице людей много. В парке все скамьи заняты либо старушками, наверняка сплетничающими о том, как чья-то соседка недавно родила от неизвестного мужчины, либо малышней, чей смех разносится по всей округе. Вдоль деревьев гуляют мамы кто с колясками, а кто, держа ребенка за руку. Дети так и норовят убежать, чтобы прокатиться на качелях или посмотреть уточек в пруду, приходится тщательно следить за ними и чуть что, сразу бежать за своей ребятней.
Старики отыскали спасение от старушек в укромном уголке за мостиком: устроились на скамейках и, видимо, вспоминают молодые годы. Во взгляде покорность и доброта. Они уже прожили свои дни, поэтому ни капли ни о чем не жалеют, а только радуются, что смогли прожить такую жизнь. Серебром блестят их виски, выглядывающие из-под кепки.
Какой-то маленький мальчик подбегает к Юнги и просит достать мяч с дерева. Они с ребятами играли в футбол, кто-то сильно пнул мяч, и тот застрял между веток большого дерева. В детстве необходимость лазать по деревьям была хоть и не столь высока, все же присутствовала. Подняться за мячом не составляет труда: достает в два счета и легко спрыгивает с дерева. Детвора с восхищением смотрят ответом, раскрывают широко рты и зовут своим персональным героем. И долго еще не желают отпускать — предлагают сыграть вместе с ними в футбол. Юнги вспоминает, что уже давно ни во что не играл, пора бы встряхнуть стариной — соглашается. Резвящийся смех детей раздается по всему парку, от чего становится тепло на душе. Что-то этот смех открывает внутри, наверное, маленького внутреннего ребенка. Юнги бы заботился о нем, будь у него другая жизнь. Он почти не знал ласки и нежности; ему пришлось самому бороться за себя, а в последствии, рано повзрослеть.
— Спасибо, — спустя полчаса беспрерывного бега, следствием которого является боль в икроножных мышцах и трепещущее бабочкой сердце, долбящееся о ребра, отпускают. Пот струится по вискам, мочит ткань футболки. Улыбка озаряет лицо — он счастлив. Мальчик, до этого просивший достать мяч, протягивает руку, и он ее пожимает.
— Приходи еще, — все ребята, которые играли в футбол, становятся вокруг него кругом. Ощущение, словно тепло разливается в груди. На самом деле, приятно. В то же время выворачивают наизнанку. Ясные, не познавшие несправедливости глаза делают больно. К горлу подступает ком.
У Юнги не было детства. Отец заставлял корпеть над учебниками целыми днями напролет. Когда приходил с работы, тут же принимался тщательно проверять все уроки. И, если что-то было не так, еще долго не было возможности сидеть, не шикая и ойкая от боли. Когда же оставалось свободное время, отец отправлял Юнги на дополнительные курсы. Ему разрешалось находиться на улице только на выходных, и то на пару часов. В то же время и у самого не было желания бродить брошенкой по улицам. Лишний раз злить отца вовсе не хотелось.
— Обязательно приду, — Юнги треплет мальчишек по макушкам и выходит из парка. Напоследок взмахивает рукой, прощаясь, и скрывается в тени деревьев.
По пути к супермаркету, ради которого он и вышел на улицу вообще-то, на глаза попадается книжный магазин. Пройти мимо него было бы варварством. Тихонько под напором открывается дверь, звякает над ней музыку ветра, висящая внутри. По магазину проносится приятный перезвон.
Долго, словно растягивая удовольствие, Юнги ходит среди полок, выбирая книги, которые еще не читал. Конечно, нет времени рассматривать каждый переплет, ощущать под пальцами неровности. Спустя каких-то полчаса он идет к кассе, но тут, так и не дойдя до продавца, сталкивается с парнем, который от неожиданности выпускает книгу из рук.
— Простите, — Юнги одновременно с парнем садится на пол, подбирая книгу. На один миг их пальцы соприкасаются, и тело отчего-то прошивает ток, покалывает некоторое время на кончиках пальцев и сводит спазмами мышцы лица, а потом в мгновение ока исчезает, будто чувство того, что прострелил насквозь разряд, вовсе не было.
Неожиданно. Честно говоря, более чем. Растерянный, уставляется на такое же ошеломленное лицо, выражающее не то ужас, не то понимание. Неужели ощутил то же самое? Только собирается узнать, как обрывают попытку выведать ответ на корню:
— Спасибо, — лепечет. Выедает растерянность напротив всякое желание продолжить, возможно, узнать, знал ли он его когда-то. Отпускает, дает сбежать, и тот хватается за представшую возможность: быстро вскакивает на ноги и чуть ли не бежит к кассе, где его покупку сразу пробивают. Исчезает так же незаметно, как и появился перед ним, не дал шанса посмотреть на свое лицо, лишь позволил разглядеть светлую макушку и утонченное тело со спины.
Ничего не остается, как встать на ноги, пожать плечами и дать себе время на реабилитацию способом обыденным: забыть то, что всколыхнуло нервные окончания. Юнги оплачивает книгу и выходит на улицу, где теплый порыв воздуха доносит до него приятные ароматы выпечки.
Грех не зайти в кондитерскую, и не столь важно, что собирался испечь блины. Удивление рисуется на лице растянувшейся до ушей глупой улыбкой — торт, с которым недавно в гости заходил Хосок, стоит на полке. А потом доходит, что офис Чона недалеко. Он ничего не покупает, да и незачем, потому как заходил не для того, чтобы потратить деньги, а отгородить себя еще на один шаг от предстоящего унижения.
Наконец он добирается до супермаркета. Однако и там продолжает оттягивать момент встречи долгими хождениями среди полок, оправдывает ребячество тем, что забыл, что именно необходимо взять, мол, вспоминает рецепт блинов. А затем у отдела с мукой выбирает между пшеничной и овсяной, в итоге решает делать все по традиционному рецепту, без нововведений. После этого появляется новая дилемма: клубничное варенье или черничное? И как бы не тянул он время, понимает — бесконечно в магазине стоять не получится. Тяжело вздохнув, Юнги оплачивает покупки и максимально медленно идет домой.
Тот встречает отсутствием звуков. Ничего удивительного, все как обычно. Ему не одиноко, напротив, тишина позволяет побыть наедине с собой. Иногда, правда, единение служит слиянием с ушедшими годами, вспоминать которые не очень-то весело. Однако помимо этого рисуются в памяти и студенческие годы. Хоть и сложно учеба порой давалась, веселые деньки все же присутствовали.
Тяжкий вздох разбавляет давящую тишину. Он сидит на стуле, держа в руке пакет с покупками уже пятнадцать минут. Просто нет сил сделать хоть что-либо. Элементарно встать, сменить уличную одежду на домашнюю. С ним бывает такое не часто — абулия. В последнее время от череды неудач, а теперь еще от страха быть втоптанным в грязь.
Пора взять себя в руки. Именно поэтому, понимая, что сбежать не получится, решительно встает на ноги.
— Все пройдет хорошо, — обещает себе.
Спустя еще некоторое время по памяти замешивает тесто для блинов: разбивает яйцо в пластиковую чашу, добавляет сахар, кефир, муку, немного соды и в самом конце кипяток. Наверное, так просто руки дело не забывают — блины получились отменные. Юнги расслабленно сидит на стуле и с наслаждением поедает их, обмазывая каждый блин толстым слоем клубничного варенья.
На часах уже пять вечера, следовательно, откладывать визит к отцу уже дальше некуда. Предпочитает на прием надеть светло-голубую рубашку и белые классические штаны. Отец уважительно относится к классическому стилю, тогда как уличный напрочь не переносит. Юнги тоже ничего не имеет против, но, в отличие от родственника, экспериментирует и с тем, и с тем. Зачесав волосы по пробору, выпускает челку и выходит из дома, с отчаянием смотря на закрытую дверь. Он готов скуля, как щенок, забежать обратно, поджав хвост, если бы он имелся в наличии, и долго сидеть у стены, как можно сильнее вдавливаясь в нее спиной, лишь бы никого не видеть и не слышать.
Прошло столько времени, а он до сих пор боится отца до трясущихся поджилок.
Разрывает на части. Он не имеет понятия, к какому решению примкнуть, когда одна часть твердит пойти к отцу, а вторая терзает изнутри желанием забежать домой и, закрыв уши, сидеть, вжавшись в спинку дивана. Смешно, не правда ли? Такой взрослый, а ведет себя как ребенок. Соберись, тряпка. Юнги сам от себя требует прекратить юлить. Но не получается — слишком уж сильно страшится отца.
Заказанное минутами ранее такси поджидает у подъезда. Нехотя, медленно, нерешительно Юнги подходит к нему. Подходит, чтобы сесть и позволить увезти себя к десятиэтажному зданию компании своего отца. Выбора не было с самого начала, он это знал. Теперь нет надобности глядеть в окно, про себя скулить мольбы выпрыгнуть из машины прямо так, на ходу. Расшибет голову? Да все равно. Лучше так, чем дрожать осиновым листом под обсидиановым въедливым взглядом.
Такси подъезжает и паркуется у офиса раньше, чем он успевает о чем-либо подумать. Элементарно придумать речь. Банальную, без витиеватости. Делать нечего. Он благодарит, оплачивает поездку, а когда выходит из автомобиля, прежде чем войти внутрь здания, стоит некоторое время в тени деревьев.
— Господин Мин, — к Юнги подбегает один из сотрудников отца, как только ноги переступают порог и касаются стеклянного пола. — Как давно Вас здесь не было, — удивление так и читается на лице Гона.
— Не нужно, — отмахивается. От всех этих официальностей не по себе. До сих пор сложно привыкнуть к почтению и восхищению в чужих глазах. — Отец у себя?
— Да, он недавно вернулся с собрания. Я Вас провожу, — Волнуются — нервно теребят подол коричневого пиджака. От хмыканья, проскользнувшего наружу, сдавленно шепчут что-то по типу "пойдемте", указывают в сторону лифта и идут впереди Юнги. Будто он несмышленыш какой. Бестолочь? Любимое обзывательство отца.
— Не нужно, — Юнги резко даже для самого себя хватает Гона за локоть и отталкивает со своего пути. — Сам дойду. Не маленький.
— П-простите, — Гон понуро опускает уголки губ, думая про себя, что Юнги — точная копия своего отца, отходит в сторону и покорно склоняет голову.
Как только лифт пребывает на первый этаж, со звоном озвучивает данный факт, и Юнги скрывается в нем, к Гону подходит один из работников компании, который знает Мина еще с детского возраста.
— Юнги совсем вырос, — говорит господин Кан. — Давно он не навещал своего отца.
— Да, — Гон все еще смотрит на закрытый лифт. — Он так похож на своего отца, — не только с восхищением, но также с долей опасности произносит. — Статный и утонченный.
— Юнги всегда был таким, — придается воспоминаниям господин Кан. — Еще в детстве он всегда держал спину прямо и не играл с уличной детворой. Господин Мин до вечера занимался учебой, посвящая все свое время ей. Я помню, когда заходил в кабинет Господина Мина, маленький Юнги бывал там. Отец уже тогда учил его основам нашей компании, но как видишь, Юнги не захотел унаследовать его.
— Но ведь так и должно быть. Если у Господина Мина младшего есть свои пожелания, разве это плохо?
— Для Юнги нет, но для его отца — да. Господин Мин всю жизнь готовил Юнги к тому, чтобы передать ему свою компанию. Но Юнги решил идти своим путем, и Господину Мину это совсем не по душе. Кому теперь передавать компанию?
— Не знаю, — Гон на некоторое время задумывается. — Но я все равно на стороне Господина Мина младшего.
— Если честно, я тоже, — говорит Господин Кан. — Я рад, что Юнги смог найти свое призвание. Он не сдается до последнего, хоть у него и не все получается. Но именно это стремление мне и нравится в нем. Если бы у кого-то другого был такой отец, как у Юнги, то они бы без раздумья сели в подготовленное кресло. А Юнги хоть и сложно, но он выстраивает себе свой путь голыми руками. Юнги не позволяет отцу вмешиваться в его дела и, насколько я знаю, ни разу не попросил у него денег. Это большого стоит.
— Господин Мин младший удивительный человек, — шепчет Гон с упоением.
Господин Кан согласно кивает, и они с Гоном расходятся выполнять свою работу. Каждый внутри себя желает Юнги удачи, по какой причине бы тот ни пожаловал к отцу. Каждый надеется, что тот выстоит перед напором неоспоримости.
***
Неуверенно и даже в некотором роде нервно он стучит в дверь и, услышав разрешение, прежде чем войти, прикладывает руку к груди. Тем самым дает себе возможность успокоиться. Юнги несколько секунд нервно сжимает и разжимает металлическую ручку, но, услышав нетерпеливый голос отца,
быстро, чтобы не передумать, раскрывает дверь и входит внутрь кабинета.
Отец окидывает его взглядом и ухмыляется в самодовольном оскале. Ручка в большой и тяжелой руке безостановочно трясется, а Юнги так и стоит около двери. Переминается с ноги на ногу, взгляда от канцелярского товара не отводит, будто ожидает, когда тот прилетит в его лицо.
— Кто ко мне пожаловал, — словно жаждая объятий, распахиваются широко руки. Отец исподлобья смотрит на сына, по всей видимости пытающегося съежиться до размеров миндаля. — Мой дорогой сынок вспомнил, что у него есть отец. — Хмыкает. — Ну же, проходи, раз соизволил прийти после нескольких месяцев безмолвия. Мой дорогой и любимый сынок. — На него щерятся, и теперь он тем более не уверен во всей этой затеи попросить денег у отца.
Сглатывает, да так громко, что пускают смешок в кулак. Действительно, со стороны это смотрится убого. Взрослый, самодостаточный мужчина, страшащийся отца. Боже, он просто хочет сбежать, поэтому сжимается дверная ручка в пальцах. Плевать. Плевать уже на все. На мечту открыть клуб, на то, что для ее достижения ни черта нет денег. Голос отца прошелся по всему телу, заполз под кожу и елозит там. И так хочется чесаться. Раздирать кожу в кровь, только бы избавиться от ощущения того, что ее разъедает кислота.
Нет, он вовсе не решительный, когда дело касается отца. Быстрее бежать и спасать свою шкуру — вот о чем думает Юнги.
— Куда-то собрался? — приподнимает бровь отец. — Я сказал, проходи, — рявкает так, что вздрагивает не только он, но и охранники, становящиеся возле двери, преграждая единственный путь к отступлению. Сердце ухает куда-то в пятки, а к горлу подступает ком. Юнги кажется, что он сейчас вырвет прямо на белоснежный ковер перед собой.
— Проходи, не стесняйся, — мягче. Гораздо мягче и ласковее. Он умеет преподнести себя не только с плохой стороны. Ему взглядом указывают на диван. Незримый приказ сесть повисает в воздухе тяжело давящей аурой тигра. Да уж, этот зверь годится для описания сидящего за столом мужчины. Нет, аллигатор подойдет для этой роли куда лучше.
Юнги на негнущихся ногах подходит к дивану, сжимает прямо как Гон до этого в пальцах полы рубашки.
— Быстрее, — отец нетерпеливо перебрасывает ручку из одной руки в другую.
После очередного словесного поторапливания, Юнги действует быстрее: в два счета оказывается у дивана. Устраивается на нем не как у себя дома, размякая после тяжелого дня, а в уголке и, как ему кажется, сжимается до размеров горошины. Весь мир вокруг в одночасье становится таким большим, что впору почувствовать себя беспомощной букашкой. Нет, он и есть букашка, раздавить которую не составит труда. Один только голос побуждает вжиматься в спинку кожаного дивана, точно так же, как делал это, когда был еще мал.
Юнги размыто помнит, почему отец избивал его, когда он был ребенком и не мог постоять за себя. Для этого не было причин: учился он хорошо, слушался родителей, всегда делал то, что от него требовали. Однако раз за разом все равно получал за что-то. За что, он сам не знает. Просто отец так решил. Просто ему показалось, что Юнги сделал что-то не так — вот и вся причина. Сейчас уже не вспомнить, сколько раз благодаря помощи отца невозможно было сидеть, и столько же раз приходилось скрывать синяки в школе. Если не больше только. Отец знал, куда бить. Он делал это так аккуратно, что никто не мог догадаться, что именно скрывают длинные рукава школьного пиджака. В основном в памяти отголоском сохранились воспоминания об избиениях, но не тот случай. Тот случай он запомнил навсегда, потому как он вгрызся, вцепился, забрался под кожу, без возможности исчезнуть.
*flashback*
Слышно, как отец заходит в дом, чертыхается, ругается матом. Как кричит матери поторапливаться и повесить этот чертов плащ на вешалку, иначе он его выкинет. Слышно, как в ответ сбивается дыхание. Бегут быстро, в последний момент ловят шуршащую в руках ткань в охапку. Ставят перед отцом тапочки. Пока все это происходит за пределами поля видимости, автоматически вжимается тело в спинку дивана. Нет, нужно попытаться продолжить чтение, но руки-предатели сильно трясутся — страницу не перевернуть.
В этот момент, когда бессмысленные попытки прошелестеть страницами оканчиваются неудачей, со стуком открывается дверь в комнату.
— Не трогай его! — кричит мать и подбегает к отцу со спины. Хватает за талию и всем телом прижимается, пытаясь остановить разъяренного мужа. Она не учла того факта, что мужчине в самом расцвете сил такая преграда — как перепрыгнуть линию, начерченную на асфальте. Инерция отбрасывает ее в сторону, и она отлетает к стене, ударяется головой о стену. Отключается в один миг, только успевает перед этим прошептать имя сына.
В горле ком. Дышать сложно, не говоря уже том, чтобы произнести звук. Но удается. Он шепчет:
— Мама.
И не замечает, как отец оказался возле него. Зато слышит, как тот дышит. Озлобленно, в ярости втягивает ноздрями воздух. Наконец уставляется на него, переводя взгляд с матери на перекошенное в неистовости лицо, расширенными до невозможности глазами, которые, кажется, вот-вот выпадут из орбит. Юнги вжимается в спинку дивана еще сильнее и прижимает к груди такую дорогую его сердцу книгу.
Одним рывком ее выхватывают из вцепившихся в обложку пальцев и отшвыривают на пол, а после хватают за волосы и тащат за собой.
Юнги брыкается, в тщетной попытке пытаясь вырваться, но делает этим себе только в два раза больнее. Отец тянет волосы так сильно, что кожа на голове натягивается. Пару клочков Юнги точно оставил в сжатом кулаке отца. Глаза тут же начинает щипать. Они моментально наполняются жидкостью, но позволить себе заплакать он не может. Отец разозлится еще сильнее, если скатится хоть одна слеза, поэтому он держится до последнего, прикусывая до крови язык.
Отец тащит Юнги на кухню и, не выпуская волосы из рук, тычет его носом в тарелку с кашей.
— Ты думаешь, у нас так много денег, чтобы оставлять еду вот так?! — в ярости брызжет слюной во все стороны. В тот момент его бизнес пошел крахом. Он почти потерял все деньги, и они были на грани банкротства.
Страшно. Так страшно, что слова застревают в глотке. Что-то булькает во рту. Подобие оправданий? Не нравится. Встряхивают так, что он вынужден вскрикнуть.
— Н-нет, — скулит, подавляя рыдания. В оцепенении, действуя на животных инстинктах, кладет ладонь поверх кулака отца, который сжимает волосы. Свободной рукой ее отбивают, заставляют очередной вскрик вырваться наружу.
— Тогда что это такое?! — нос еще сильнее прижимают к тарелке. Теперь все лицо в каше. — Ты совсем идиот?! Я не понимаю, ты что, придурок?! Как ты таким имбецилом мог вообще родиться?! — Юнги рывком тянут на себя и тащат в зал. — Снимай штаны, — приказывают, расстегивая ремень на брюках.
— Нет, пожалуйста, — просит Юнги дрожащим голосом и складывает руки перед собой. — Умоляю, смилуйся, отец. Прошу, — срываются связки в потугах одуматься.
— Я сказал, снимай штаны! — ором пресекает любую попытку уйти от наказания. Через мгновение высвобожденный ремень висит на ладони. Обычно отец шлепал пятерней, которой сейчас касается металлическая пряжка. Ремнем в исключительных случаях, почти никогда. Вот он — исключительный случай. Наступил сейчас.
Дрожащие руки хватаются за хлястики, приспускают штаны. Приходится принудить себя сесть на четвереньки и оттопырить пятую точку навстречу жестокости. Сильно зажмуренные глаза, погружающие в иллюзию цветочной поляны, не помогают ни на йоту — она разбивается, когда удар по нежной коже ощущается явственно. Без прикрас боль врезается одним коротким прыжком и заполняет Юнги всего полностью, без остатка. Без права разрыдаться, закричать, попробовать отстоять свою позицию. Нет, она дает понять, что тот червь, должный ползать у колен и, в страхе быть раздавленным, обязанный подчиниться несмотря ни на что. Юнги скулит как щенок, вертится, извивается, пытаясь уйти от последующего удара, но тот прилетает прямо в цель. Снова и снова, и снова. Несдержанность отца приводит к тому, что удары преподносятся со всей присущей ему силой.
Нет, это не реальность. Реальность где-то там, за пределами бетонных стен. На острове, посреди хвойного леса. Здесь нет и не было никакой гостиной, бескрайнее поле и голубое, голубое небо, вблизи которого разрешено летать. Здесь стрекочут цикады и кузнечики, птицы чирикают. Здесь нет места пыткам и неправильности. Здесь все, что пожелаешь на расстоянии вытянутой руки. Мир без агонии. Несуществующий мир.
Ребенок не в силах выдерживать такую боль. Никакой из. Конечности давно онемели, а кожа не чувствует новых ударов. Юнги не знает, сколько это продолжается, но когда отец вдоволь удовлетворенный своим творением покидает зал, как подкошенный падает на пол. Слезы перемешиваются со слюной. Нет сил двинуться. Боль окутала своими объятиями, притянула к себе вместо матери и ни на секунды не хочет отпускать. Давит сильнее, показывает, каким отец может быть в порыве ярости далеким от человечности. Юнги ничего не слышит и не видит. Ему просто больно, страшно и одиноко. Спасения нет. Даже мать не может остановить монстра, куда тягаться с ним Юнги? Он просто-напросто в безвыходном положении.
Мать, очнувшись, с ужасом в глазах вбегает в зал и падает рядом с Юнги на колени, роняя слезы на окровавленное тело. Смотреть на уродливость мужа, вылившуюся в телесных наказаниях, страшно. Превозмогая себя, она прижимает сына к себе аккуратно, потому что боится поранить еще сильнее. И после того, как он затихает, поднимает на руки и уносит в комнату. Со слезами на глазах обрабатывает раны и накрывает маленькое, изувеченное, беззащитное тело чада одеялом.
Спустя четыре года, стоя перед ним на коленях и утробно рыдая, выдавливает из себя лишь одно единственное слово:
— Прости, — и исчезает навсегда.
Перед глазами Юнги захлопывается дверь и он остается в звенящей тишине. Скоро придет отец, и когда узнает правду, совсем слетит с катушек. Прижимается рука ко рту, подавляет страшный вопль. Тихо, будто собрался на смертную казнь, повзрослевший, но не привыкший к побоям Юнги идет в комнату, берет книгу в руки и прислушивается к каждому шороху. Ближе к восьми вечера слышит, как в дом входит отец, и автоматически вжимается в спинку дивана.
— А где мать? — спрашивает отец. Юнги жмурит глаза и отдает свое тело на растерзание.
*end of flashback*
— Посмотрите, — обращается отец к охранникам, — пришел блудный сын! Позор семьи! — Открыто глумится. Выслуживается или же показывает, кто здесь главный. И по тому, как переглядываются мужчины в форме секьюрити, тянут губы в ухмылке, становится понятно, что они сделают все, что прикажут. Нужно будет, прострелят ему ноги, чтобы даже ползать не мог.
А он знает, что отец на такое способен. Даже более чем. Неосознанность, другими словами инстинкт выжить, заставляет отгородиться, сильнее вжаться в спинку дивана и нервно проглотить образовавшийся в горле ком. Снова и снова, и снова. Он снова делает это — сбегает в несуществующий мир от настоящего.
— Тебе бы сидеть на моем месте, а ты занимаешься не пойми чем. Клуб? — отец громко смеется. — Что за позор! — уже не говорит, рычит.
Нужно просто тихо ждать своей участи. Не перечить, позволить вылить на себя ушат грязи. У Юнги нет желания спорить и что-то доказывать человеку, который никого, кроме себя, не слышит и не слушает. Пусть отец выплеснет весь свой гнев, издевается словесно — он будет молча сидеть и слушать.
После серии бранных, нелестных слов, видимо, когда устает, откидывается на спинку кресла и жмурит глаза. Спокойным голосом спрашивает:
— Так зачем ты пришел?
— Мне нужны деньги, — Юнги думал, он сможет говорить уверенным голосом, но слышит лишь писк вместо него.
— Что? Я не расслышал, — издевается. Весело ведь наблюдать, как сын мечется перед ним.
— Мне нужны деньги, — в этот раз из горла выходит твердый голос, а не писк мышки.
— Сколько?
— Тридцать два миллиона вон.
В кабинете повисает гробовая тишина. Для отца эти деньги ничего не значат: он может спокойно оставить такую сумму в дорогом ресторане или в магазине одежды. А вот для Юнги эти деньги жизненно необходимы для дела. Он нуждается в них, поэтому сейчас сидит перед своим отцом, в любой момент готовый упасть в обморок. Поэтому слушает неподкрепленные ничем издевательства в свой адрес и все терпит. Он бы ни за что не пожаловал к отцу, но его стремление гораздо выше, чем страх или гордость. Юнги таким родился, Юнги таким и умрет. Пусть даже сейчас. Пусть даже отец возьмет автомат и вышибет ему мозги, он готов даже к этому. Не попытавшись, не уйдет отсюда просто так.
На удивление Юнги, отец спокойно сидит и о чем-то размышляет. Не злится, не кричит и не собирается ударить его. Он сидит и пристально смотрит на него и упорно думает о чем-то. Юнги выдерживает все десять минут, пока отец не сводит глаз с его.
— Хорошо, — наконец выдает, а у Юнги лицо вытягивается от удивления. — Я дам тебе эту сумму.
— Спасибо...
— Но... — отец зажигает сигару, сильно затягивается, а затем выпускает дым, от которого Юнги начинает кашлять, прикрывая рот рукавом рубашки. — С одним условием, — вновь затягивается.
— Каким? — сердце ухает куда-то в пятки, а в душе поселяется безнадега. Большая, длинная и беспросветная.
— Если твой клуб провалится, ты будешь работать на меня, — отец видит, как лицо Юнги исказила гримаса отчаяния, и самодовольно улыбается. Это даже улыбкой назвать невозможно, скорее оскал.
Юнги слышит, как ловушка с треском захлопнулась. Он сразу представил себя мышью, попавшей в капкан. Отец знал, куда бить. Отец всегда это знает. У Юнги нет выхода: без денег он не откроет клуб, а отец даст ему их. Он тщательно все спланировал. Он знал это заранее. Отец всегда на шаг впереди, как бы Юнги ни старался бежать быстрее.
— Хорошо, — на негнущихся ногах он подходит к столу отца, который выписывает ему чек на тридцать два миллиона вон. Одеревеневшими пальцами берет чек и выходит из кабинета. Ноги не слушаются, и он по стенке спускается на пол, прижимая руки к лицу. Его всего трясет. Сердце ходит ходуном, легкие сжимаются как при окончании марафона на расстояние десяти километров.
Хватит себя жалеть, ничего не случилось ужасного. В этом-то и вся соль. Дал денег? Вот так просто? С условием, конечно, однако это не значит, что все пойдет по запланированному сценарию. Уж теперь сдаваться нельзя, плакаться тем более. Вставай, тряпка, иначе проведешь в этом коридоре все свои дни.
Руки упираются в стену. Тяжело. Приходится попыхтеть, но ему удается встать на ноги и, пошатываясь, выйти на улицу. Хорошо, что никто из работников офиса не остановил. Лишние разговоры сейчас ни к чему. Отец разом выпил всю энергию, а вместе с ней жизненные силы. Он точно вампир. За каких-то пятнадцать минут ему удалось показать Юнги, где его место. Не чувствовать бы такого морального истощения еще сотню лет. После встречи ничего больше не хочется, и даже чек не придает никакой радости.
Юнги и не помнит, как добрался до дома. Но как только вошел в квартиру — рухнул на кровать, даже не удосужившись снять одежду.
Отец — нечто. Благо сам он пошел характером в мать. От отца досталось баранье упорство, несгибаемость перед другими людьми и жажда гореть своим делом. Ничего более. Опуститься до уровня, при котором позволительно избивать собственного ребенка и это не кажется чем-то постыдным, не сможет.
Телефон несколько раз звонит, но Юнги опустошен настолько, что сил нет отвечать на звонок. Он накрывает голову подушкой, чтобы не слышать надоедливый пиликающий звук. Телефон звонит вновь. В очередной раз. Осточертело.
— Ты почему трубку не берешь? — слышится громкий голос Хосока в трубке телефона.
— Я был у отца, — бесцветным голосом.
На том конце трубки повисает пауза. Хосок тяжело дышит в динамик, а после говорит:
— Тогда отдыхай, — и сбрасывает звонок.
Юнги отключает телефон и откладывает его на тумбочку — подальше от себя. Накрывается с головой одеялом и еще долго лежит, вспоминая разговор с отцом. Ему становится сложно дышать, поэтому он высовывает кончик носа наружу. Наконец может заснуть.