Цветные Линии

  Хиде почесал затылок и уставился на покрытую краской стену.

Парень с прошлых граффити стоял, согнувшись пополам. На нем была черная толстовка и странная маска, закрывавшая все его лицо, кроме широко открытого левого глаза. Из черно-красного глаза текли слезы, перемешавшиеся с каплями дождя, окутывавшего его тело. В области рта на маске была открытая молния, из которой текла кровь. Из спины парня вырывались четыре больших красных щупальца, прикрывавших его со всех сторон. Он был весь в грязи.

Ему было очень больно. Хиде нервно сглотнул.

Этот художник был прекрасен. Он был прекрасен. Ему удавалось передавать эмоции настолько реалистично, что Хиде буквально пропускал их через себя. Скорбь и отчаяние на лице парня были настолько живыми, что это словно выбило воздух у него самого из груди.

И он не мог оставить без внимания манеру рисования. Художник выполнил слезы и капли дождя чем-то вроде маркера, что сделало композицию в разы детализированнее. Цвета были темными — судя по всему, действие происходило ночью — но странные отростки были настолько ярко-красные, что создавалось ощущение, будто они светятся. То же самое касалось и горящего алым глаза. Именно в этом заключалась причина, по которой рисунок казался таким до невозможности реалистичным — с этим жутким кровавым окрасом эмоции казались еще выразительнее.

Хиде глубоко дышал, не веря своим глазам. Художник был слишком хорош для этого мира.

Блондин еще раз взлохматил волосы и приблизился к месту, где он ожидал увидеть свое ежедневное сообщение от художника. Он был приятно удивлен его длиной, так как первая записка от автора состояла всего из трех коротких предложений. Это был прогресс.

Ты, скорее, мой единственный фанат, но все равно спасибо. Я тоже рад общаться с тобой. И мои граффити основаны на серии снов, которые часто мне снятся, хотя упорядочить их бывает довольно сложно, так что вряд ли посторонний может что-то в них понять.

— Ааах, — задумчиво протянул Хиде. — Я понимаю.

Но это сообщение его так же очень взволновало. Это не относилось ко всем граффити, но большая часть из них была мрачной. Очень мрачной.

Действительно ли это были просто сны? Потому что Хиде казалось, что это скорее стоило назвать кошмарами.

_______________________________________________________

Дела у Канеки шли хорошо. Неожиданно хорошо.

На работе все шло гладко, без проблемных клиентов. Разногласий с коллегами у него тоже не было. Занятия в университете были интересными и не слишком тяжелыми. Его тетя в последнее время тоже его не доставала, к тому же...

К тому же.

У него было общение с человеком с записками. Они становились все ближе, и, к удивлению Канеки, его это не пугало. Он чувствовал, что может ему доверять.

Дела шли хорошо, и именно это пугало Канеки больше всего.

Обычно дела у него шли совсем не хорошо. Каждый раз, когда в его жизни начинало происходить что-то хорошее, когда он был не то, чтобы счастлив, хотя бы просто в порядке, все разом исчезало и становилось в разы хуже, чем до этого. Он не хотел надеяться на лучшее, потому что так терять было еще больнее.

В последнее время Канеки чувствовал себя хорошо, но беспокойство не отпускало его. Он не хотел привязываться к этому комфорту, чтобы снова страдать, когда он исчезнет.

Дела у Канеки шли хорошо, и ничего не пугало его больше, чем это.

_______________________________________________________

словами не описать насколько это прекрасно. я буквально сам чувствую все его эмоции настолько детально и круто ты все нарисовал. ты восхитительный. PS. это довольно классно! надеюсь, это тебе помогает.

Канеки почесал шею, чувствуя, как на щеки опять наползает румянец.

— Я не восхитительный, — невнятно пробубнил он записке в своих руках. — Ты бы ни за что так не сказал, если бы знал меня.

Он еще раз перечитал записку и громко простонал. Человек надеется, что это помогает ему? Что, рисование кошмаров? Но Канеки все-таки не говорил, что сны были кошмарами, так как он понял? Нет, куда важнее было то, что он догадался, что Канеки через рисования пытался избавиться от своих кошмаров.

Но понял ли он, насколько плохо Канеки было несколько дней назад? Судя по всему, он был достаточно проницателен для подобного.

Видимо, этот человек видел его насквозь.

_______________________________________________________

Восхитительный здесь только ты.

Хиде непонимающе хлопал глазами, смотря на стену. Этот ответ был довольно коротким. И сухим. И в нем сквозила нескрываемая ненависть к себе. Судя по всему, художник не позволял себе даже и мысли о том, что в нем есть что-то хорошее, и Хиде ненавидел это.

Он сжал губы и снова посмотрел на граффити.

Оно было такое... кровавое. На стене было то же кафе, что и на граффити три дня назад, но аура вокруг него была неспокойная и неуютная. Это было бы недалеко от правды, если бы Хиде сказал, что оно было целиком залито кровью. И это не было похоже на граффити с рестораном, где кровь очевидно была от кого-то другого. Здесь кровь не могла принадлежать кому-либо, кроме черноволосого парня, лежащего на полу в порванной униформе и с рукой, выгнутой под неестественным углом. Все кафе было разрушено, столы разбиты в щепки и раскиданы по углам.

Композиция была построена так, что внятно Хиде мог видеть только фигуру парня, но там были и другие люди. Например, та худая официантка, привалившаяся спиной к остаткам барной стойки. Кто-то стоял, но Хиде мог видеть только их ноги. У одного из них были не слишком большого размера кожаные ботинки, и человек наверняка был невысоким. На другом, чуть поодаль, были вычурные туфли с цветастым узором. Последний стоял прямо рядом с парнем, и вот он выглядел действительно огромным. Одной ногой мужчина наступал на его грудь, придавливая еще сильнее к земле.

Хиде нахмурился и почесал переносицу.

— И что же мне с тобой делать? — прошептал он стене.

_______________________________________________________

— Так, — начала Акира, оторвавшись от своей кружки с заварной лапшой. — Позволь прояснить некоторые моменты.

Хиде яростно закивал, в то время как Сейдо закатил глаза, пробурчав себе под нос что-то вроде «поверить не могу, что трачу свой перерыв на это». Акира проглотила лапшу, прежде чем продолжить.

— Как-то раз ты шел в университет через какой-то переулок и увидел в нем восхитительное граффити. На следующий день ты пошел той же дорогой и у граффити появилось продолжение, — она указала на него палочками, и блондин снова кивнул. — Поэтому ты решил оставить на стене записку для художника, а затем он начал тебе отвечать.

— Именно.

— А потом ты влюбился.

— Что? Нет! — Хиде начал трясти головой.

Сейдо фыркнул и отхлебнул немного газировки, прежде чем высказаться: — Не отрицай очевидное.

— Что?.. Ни в кого я не влюблялся!

— Говоришь как юная девственница, курьер, — передразнил его парень.

— Ладно, то есть нет, просто нет. И меня зовут Нагачика, выучите уже, в конце концов!

— Такизава прав, — как всегда без эмоций сказала Акира, снова запуская палочки в стакан с лапшой. — Ты звучишь как влюбленная девица.

— Нет, я... — Хиде замолк и почесал затылок, отводя взгляд. Глубоко вздохнув, он снова посмотрел на коллег. — Я просто в глубочайшей степени восхищен им, понятно? Я хотел бы узнать этого человека поближе, но... это нельзя назвать любовью.

— А что ты будешь делать, если художник окажется мужчиной? — спросила Акира, не отрываясь от еды.

— В смысле, что я буду делать?

— Ну, раз уж ты хочешь с ним встречаться, — пояснила она.

— Я не... какое это вообще имеет значение? Мне без разницы, юноша это или девушка, я чувствую интерес к его личности и таланту, а не гениталиям.

Акира еле заметно улыбнулась и приподняла бровь. И в этот момент Хиде понял, что сказал. Ему не стоило ее недооценивать.

— То есть...

— Ты влюбился.

— Я такого не говорил...

— Ты чувствуешь интерес к нему? — присоединился к издевательствам Сейдо.

— Послушайте, я...

— Никогда не думал, что ты из таких ребят, Нагачика, — Сейдо ехидно улыбнулся и подпер голову рукой. — То есть, ты вечно флиртуешь со всеми девушками, которых встречаешь.

— Нет, я не из таких ребят, что бы это не значило, просто этот человек... Погодите, вы запомнили мое имя! — Хиде загорелся улыбкой и перегнулся через стол, приблизившись к лицу Сейдо. Парень отодвинул его рукой.

— Так, — начала Акира, снова перетягивая на себя внимание блондина. — Мы пришли к выводу, что твоя проблема в том, что ты безнадежно влюблен в человека, о котором не знаешь ничего, — она в предупредительном жесте подняла руку, останавливая протест Хиде. — Но от нас-то ты что хочешь?

— Ну... — Хиде почесал щеку и отвел взгляд. — Я думал, что вы мне дадите какой-то совет.

— Почему мы? — спросил Сейдо, а затем добавил с сарказмом, — Потому что мы успешные взрослые люди?

— Нет. Потому что вы вместе, — равнодушно ответил блондин ковыряясь палочками в своей еде.

В комнате мгновенно повисла мертвая тишина. Хиде с удивлением уставился на Акиру, уронившую палочки, а затем перевел взгляд на Сейдо с широко открытым ртом. Когда его лицо начало стремительно краснеть, Хиде снова заговорил.

— Оу, так вы не встречаетесь?

Акира нервно кашлянула, а Сейдо громко ударил кулаками по столу, хотя сам он, кажется, был в состоянии близком к обморочному.

— Конечно, нет! — надтреснуто крикнул он.

— Мы с Такизавой просто коллеги, — обычно спокойный голос Акиры на этот раз прозвучал слегка взволнованно. — Понятия не имею, с чего вдруг ты пришел к такому выводу. Пожалуйста, выкинь из головы этот бред.

Хиде усмехнулся и нахально посмотрел на своих начальников.

— Тогда я тоже понятия не имею, почему вы решили, что я влюблен в художника граффити, — он скрестил руки и улыбнулся еще шире. — Пожалуйста, выкиньте из головы этот бред.

_______________________________________________________

— Эй, — грубо окликнула его женщина. — Ты слишком тихий.

Канеки бросил быстрый взгляд на свою тетю, а затем сразу же отвернулся. Он кожей чувствовал ее осуждающий взгляд, и по спине пробежали мурашки.

— Извините, — тихо произнес он, надеясь, что ее это удовлетворит.

— И правильно, тебе стоит извиниться, — резко ответила она. — Мы все чувствуем себя неуютно из-за тебя.

Канеки опустил руки на колени, нервно сжимая ткань штанов руками.

— Из-извините.

— Ты что-нибудь кроме этого говорить умеешь? — спросил его двоюродный брат, громко чавкая едой.

Канеки еще сильнее сжал пальцы и весь съежился.

— Юичи, не говори с набитым ртом, — прикрикнул на него отец.

Его двоюродный брат усмехнулся и злобно посмотрел на Канеки, сжавшего губы и все еще не поднимающего взгляд от своих рук.

Он чувствовал себя некомфортно. Ему хотелось уйти.

Канеки честно не понимал поведения своей семьи. Иногда они делали вид, что его не существует вовсе, игнорировали, словно пустое место. В другое время они проверяли, не забыл ли он, каким отбросом является. Создавалось такое ощущение, что семья использовала его как мальчика для битья, способ выпустить накопившееся раздражение и злость, заставляя его чувствовать себя с каждым разом все хуже и хуже.

И эти два типа поведения менялись с одного на другой абсолютно внезапно, пугая Канеки до смерти. Они могли наброситься на него и унизить, а затем продолжить спокойно есть, словно его вообще не существовало.

Это место не было его домом, он не чувствовал себя здесь в безопасности. Предсказать время перемены их настроения было невозможно, и Канеки никогда не отпускало это отвратительно чувство тревоги в ожидании новой атаки.

Последняя неделя прошла достаточно тихо, и вот они снова вернулись к тому, чтобы заставлять его чувствовать себя куском дерьма. Он не мог жить в такой обстановке, эта мысль не покидала его ни на секунду, пока он пытался скрыть свое волнение и участившееся дыхание от семьи.

Хотя ничего нового. Канеки жил в этом доме с того самого дня, как умерла его мать, и к подобному отношению ему было не привыкать. Но несмотря на то, сколько раз это уже повторялось, порой он просто ничего не мог с этим поделать. С осознанием того, каким жалким и отвратительным он был. Как сильно он хотел покинуть это место.

Он просто хотел запереться в своей комнаты и больше никогда ее не покидать.

В конце концов, дела у Канеки в последнее время шли хорошо. То, когда все покатится под откос, было только вопросом времени.

_______________________________________________________

конечно же я восхитительный, но тебя это тоже касается! просто посмотри на эту стену и пойми, насколько же ты талантливый. пожалуйста, береги себя. надеюсь тебе станет лучше в скором времени, потому что я волнуюсь. (; '・')>

Чувствуя, что начинает дрожать, Канеки прижал записку к груди. Ему не нравилось это отвратительное чувство, свернувшееся в его животе. Записки этого человека всегда заставляли его чувствовать себя лучше, но сейчас ему отчаянно хотелось блевать от ненависти к себе.

Он продолжает замечать. Он продолжает замечать. Я лишь доставляю ему беспокойство. Меня так легко читать.

Дыхание парня резко участилось, и он еще сильнее сжал записку.

Я лишь доставляю ему беспокойство. Я должен прекратить это.

Из-за этих мыслей он с трудом мог дышать. Он почти физически ощущал огромный камень, легший на его сердце.

Я просто должен прекратить отвечать. Это лучший выход.

Канеки убрал записку в карман и дрожащими пальцами схватил банку с краской, принимаясь рисовать, несмотря на то, что вдох ему едва ли удавалось сделать через раз.

_______________________________________________________

Хиде сглотнул, стараясь избавиться от кома в горле.

С каждым днем граффити становились все мрачнее и мрачнее, он абсолютно перестал понимать происходящее. Темноволосый парень сидел на простом стуле, его руки и ноги были скованы кандалами. Он наклонился вперед, так что Хиде не мог видеть его лица. Его одежда была изорванной и грязной, а кожа была покрыта чем-то, напоминавшим засохшую кровь. Его до этого черные волосы начали седеть у корней.

Парень был центром композиции и вокруг больше ничего не было. Из цветов остались только мертвые черный и белый — шахматный пол, одежда парня, его бледная кожа. Бордовой была только засохшая кровь, покрывавшая кожу парня и стул.

Стиль художника тоже как будто изменился. Он был каким-то... нестабильным. Контуры были смазанными. Другие люди сказали бы, что граффити сделано небрежно, но Хиде чувствовал, как тряслись руки художника, пока он рисовал.

Он сжал губы, оглядывая стену в поисках сообщения от художника. Хиде так беспокоился о нем, ему было необходимо увидеть, что он ответил.

Хиде буквально почувствовал, что его сердце провалилось в пятки, когда он понял, что никакого сообщения на стене нет. Он приблизился вплотную, снова осмотрев все сверху донизу.

Нет. Нет, он не мог в это поверить. Хиде прошелся вдоль всей стены, осмотрев каждый пустой уголок, где могло уместиться послание. Должно же оно где-то быть. Он не мог поверить в то, что художник забыл ответить.

Нет, это было абсолютно невозможно, чтобы он забыл ответить, значит он сознательно проигнорировал сообщение Хиде.

Блондин медленно вернулся к последнему граффити и опустил на него ладонь, ощущая холодную засохшую краску под своими пальцами. Записки, который оставил Хиде, нигде не было, значит, художник точно ее видел.

Хиде наклонил голову и нахмурился. Он не злился, что ему не ответили. Судя по всему, у художника сейчас были очень тяжелые времена, так что его нельзя было за это винить.

Но именно в этом и заключалась проблема. Художник проходил через какие-то ужасные вещи, а Хиде никак не мог помочь, у него не было ничего кроме этих глупых записок. Он так сильно беспокоился, что почти чувствовал физическую боль.

Но одну вещь он знал наверняка — он не собирается сдаваться из-за одной записки, не получившей ответ. Хиде не мог объяснить это чувство, но он был уверен, что если перестанет отвечать на записки, то даст художнику именно то, что он ожидал.

И с этим он не был готов смириться.

Он докажет художнику, что он был не прав.

_______________________________________________________

твои рисунки такие живые и эмоциональные, никогда раньше такого не видел!! ты сменил стиль, но это все еще на 5++++ ...я думаю о тебе.

Канеки закрыл глаза, стараясь перебороть это тяжелое чувство стыда, формировавшееся у него в груди. Так будет лучше для всех.

_______________________________________________________

Ранее темноволосый парень — теперь его волосы стали настолько белыми, что почти просвечивались — лежал на кровати, свернувшись в позе эмбриона. Он выглядел маленьким и беззащитным, даже худее, чем обычно. Его выражение лица было нейтральным, но в нем все равно сквозила грусть. Под глазами у него были мешки, и даже несмотря на то, что парень лежал на кровати, казалось, что он не спал неделями. Граффити снова было чёрно-белым.

Он выглядел таким одиноким.

Хиде нервно обнял себя за плечи, заметив пустое место справа от рисунка.

— Все еще без ответа, эх...

Блондин ничего не мог поделать с чувством одиночества, распространившимся и на него.

_______________________________________________________

Канеки сидел на полу своей комнаты, привалившись спиной к двери.

Он чувствовал себя ужасно, просто отвратительно. Он не понимал, почему это происходило, ведь он уже давно должен был привыкнуть к тому, что его семья относится к нему как к куску мусора, но он давно не чувствовал себя так плохо, и он ненавидел это всей своей душой.

Канеки устал. Он так устал. И не только из-за недостатка сна.

Он не мог точно понять причину своего самочувствия, но ничего не мог с этим поделать. Он давно не чувствовал себя настолько морально истощенным.

Он хотел, чтоб это наконец прекратилось.

_______________________________________________________

Седой парень стоял посреди поля цветов, на нем был обтягивающий костюм из черной кожи. Все его тело было перекошено и выгнуто под неестественными углами. Голова была насквозь проткнута острым копьем. Выражение лица юноши выбило из Хиде дух. Его рот скривился в гримасе тотального ужаса, он точно кричал.

Он страдал, безумно страдал. Рисунок был живой, Хиде мог буквально чувствовать ужасную боль на себе

Блондин задумался, было ли это метафорой к эмоциональной боли, которую приходилось испытывать художнику. Он бросил беглый взгляд на свою вчерашнюю записку, висевшую все на том же месте, потому что художник не стал ее забирать.

Наверное, он даже не стал ее читать.

Но Хиде умел быть упрямым, когда это было ему нужно, поэтому он достал из рюкзака новую стопку записок.

_______________________________________________________

Канеки еле плелся, время от времени пиная вперед небольшой камень. Он думал о том, ждет ли его в переулке новая записка, хотя он все равно собирался проигнорировать ее, как и предыдущую. Он чувствовал себя отвратительно, но ничего не мог с этим поделать. Так будет лучше для всех, и ради этого он был готов терпеть. В его жизни и без того не было ничего хорошего: чуть больше боли, чуть меньше — какая разница?

Хотя человеку, писавшему эти записки, наверняка было еще больнее, ведь именно его бросили без каких-либо объяснений.

Кого я пытаюсь обмануть? Едва ли для него это значит столько же, сколько и для меня.

Канеки врезался в какого-то прохожего, который накричал на него за невнимательность и, злобно фыркнув, пошел дальше. Он с опозданием пробурчал себе под нос извинения, прежде чем снова двинуться.

Он наверняка даже не заметил. Там точно не будет никакой записки.

После всего, что этот человек для него сделал, Канеки все еще сомневался в нем. Какой же он жалкий.

И жестокий.

И несправедливый.

Ровно такой, каким его тетя называла его бесчисленное множество раз. Он напрасно тратил воздух в этом мире.

Он бродил по улицам Токио, стараясь выбрать самую длинную дорогу к переулку — их переулку. Он не хотел приходить туда. Канеки боялся. Он не знал, чего конкретно он боялся. Отсутствия новой записки или того, что она будет, и ему придется ее игнорировать. Он понятия не имел, чего хочет.

Слова его семьи отдавались в его голове.

Безвольный.

Трус.

Бесполезный.

Мерзкий.

Жалкое подобие человека.

Канеки сжал в руках ткань своей толстовки, стараясь стать как можно меньше и хоть как-то избавиться от этого давящего чувства в груди.

Он должен был просто прийти туда, нарисовать граффити и пойти домой. Ничего сложного.

Уже почти приблизившись к переулку, Канеки задумался о том, когда рисование своих кошмаров превратилось из способа почувствовать себя лучше в обязанность, которую он с трудом выполнял. Он тихо вздохнул и натянул капюшон толстовки еще ниже, стараясь скрыть свои заплаканные глаза, когда на его губы наползла нервная ухмылка.

Он был так потерян. Он не мог назвать место, в котором он жил, домом. Переулок, который почти стал его приютом, теперь казался враждебным и незнакомым. Канеки не знал, куда ему идти и что делать, но, судя по всему, единственное, что было в его силах сейчас, это идти и рисовать.

У него не было дома. Он был совсем один.

Но перестать рисовать он не мог. Просто не мог. То ли это было чувство долга по отношению к человеку с записками, то ли он не мог позволить себе разорвать все связи с ним, пусть и перестал отвечать на сообщения.

Может, ему нужна на самом деле весомая причина, чтобы перестать рисовать. Может, если бы он нашел такую, то прекратил бы. Но пока это было не в его силах.

Каким же он был мерзким.

И жалким.

Бесполезным.

Мусор.

Мусор.

Повернув за угол, Канеки с трудом проглотил мерзкий комок, сформировавшийся в его горле. Он не хотел смотреть на свои старые рисунки, поэтому просто опустил голову, ведя рукой по стене.

Он резко остановился.

Что-то было не так. Чего-то не хватало.

Он повнимательнее ощупал поверхность стены и нахмурился. Текстура была какой-то странной и незнакомой.

Парень был слишком напуган, чтобы поднять взгляд и посмотреть, но чего-то точно не хватало. Он должен был проверить.

Канеки сделал глубокий вдох и поднял голову. Последние несколько дней он не чувствовал себя хорошо. Напротив, он чувствовал себя ужасно. Но ничего из этого в сравнение не шло с тем, что он испытал в этот момент.

Он буквально слышал треск своего сердца, разломившегося на мелкие осколки.

Канеки хотел найти повод перестать рисовать и порвать все связи с мистическим незнакомцем, он честно хотел.

Но видеть стену, над которой он столько работал, стену, которая свела его с таким необыкновенным человеком — его стену — их стену...

...видеть ее целиком покрытой безликой серой краской, видеть все их общие воспоминания уничтоженными, стертыми с лица земли, было тем, чего он никогда в жизни не просил.