Цветные Линии

Канеки Кен мог с уверенностью назвать себя совой. У него не возникало проблем с тем, чтобы работать в Антейку днем и посещать занятия в университете вечером, при этом оставаясь более-менее бодрым. Но по-настоящему живым он чувствовал себя ночью. Пик работоспособности у него выпадал на промежуток времени с десяти часов вечера до часа ночи. Его руки чесались, словно требуя дело. Он испытывал острейшую потребность делать хоть что-то.

Что-нибудь кроме сна.

Канеки Кену не нравилось спать.

Ему нравилось работать в кофейне, ему нравилось оставаться в университете подольше и после последней пары идти в библиотеку за новыми книгами, ему нравилось выбирать обходной путь, когда он шел домой, стараясь отсрочить приход к месту назначения. Ему не нравился его дом. Ему не нравилась его тетя, ему не нравился его дядя, ему не нравился его брат.

Ему нравилась — нет, он любил свою мать. Он любил ее сильно, буквально обожал. Но она ушла, и он застрял в одном доме с людьми, которых он не хотел называть своей семьей. Хорошо хотя бы, что они и сами не хотели, чтобы он так их звал.

Поэтому, приходя домой, он всегда раздевался, сухо приветствовал их и запирался в своей комнате. Если удача была на его стороне, то до конца дня его оставляли в покое, если же нет — что случалось куда чаще — то его тетя срывалась на нем, напоминая о том, что он не более, чем отброс, занимающий свободное место в ее доме.

Бесполезный.

Отвратительный.

Мусор.

Мусор.

Мусор. 

Было множество вещей, которые не нравились Канеки, но он не мог выбрать из них худшую. Может быть, его тетя. Может быть, его кошмары. Может быть, его комплекс неполноценности. Может быть, слезы, которые он лил каждый раз перед сном. Он не знал. Он ненавидел их все.

Безусловно, в его жизни были и хорошие вещи. У него были друзья из Антейку. Йошимура, Тоука, Нишио, Хинами, Йомо, Ирими, Кома — он любил их всех. Даже их ручного попугая Лузера. А еще у него были книги, помогавшие утонуть в совершенно других мирах, так сильно отличавшихся от настоящего, в котором ему приходилось жить.

И последнее, но не по важности, — у него было его полуночное рисование. Канеки всегда неплохо рисовал. Конечно, он был всего лишь любителем, время от времени баловавшемся набросками, но в целом, он был весьма сносным художником. Хотя граффити было совсем другим. Возникло множество проблем, не говоря уже о том, что Канеки был не очень хорош в рисовании на вертикальной поверхности. Но, в конце концов, это превратилось в очень необычный и интересный опыт.

Он никогда и не думал о том, чтобы попробовать себя в граффити, пока однажды не забрел в один большой художественный магазин. Ноги сами привели его в раздел с аэрозольной краской, и он с любопытством рассматривал стеллажи. С этого и начались его первые неловкие шаги в мире настенной живописи.

После нескольких безуспешных попыток нарисовать что-то путное, Канеки забросил сумку с полупустыми банками на шкаф и забыл о них. Для него это было обычное дело, потому что неуверенность Канеки зачастую не позволяла ему бороться с трудностями. Но жизнь все-таки штука непредсказуемая, и никогда не знаешь, что произойдет дальше.

Ночь, когда тетя пришла к нему в комнату и начала ругаться за то, что он слишком громкий — слишком громкий, пока мечется во сне по кровати, стараясь выбраться из своих кошмаров, — и начала угрожать, что выкинет его из дома, если он не заткнется, стала ночью, когда он решил попробовать снова. Он со злостью схватил старую сумку, натянул поношенную черную толстовку и выскочил из дома через окно. Он бесцельно бродил по улицам Токио, пока, наконец, не нашел переулок с небольшим куском пустой стены.

Тогда он вытащил из сумки несколько банок и начал просто рисовать то, что приходило в голову. Он не хотел думать о том, что он делает. Он просто со злостью покрывал стену разными цветами, едва различая результат сквозь пелену слез. В какой-то момент краска кончилась, и, вытирая слезы рукавом, он сделал шаг назад, чтобы оценить незаконченную работу.

Канеки удивленно выдохнул, увидев свой рисунок. Сам того не замечая, он нарисовал один из своих самых частых кошмаров — свернувшуюся на полу фигуру юноши, очень напоминавшего его самого. Из его спины вырывались странные красные отростки, а вокруг все было покрыто кровью — кровь была везде.

Увидев это, Канеки запаниковал. Он достал последнюю банку черной краски и целиком покрыл ей рисунок, прежде чем собрать свои вещи и уйти. Ему отчего-то казалось, что рисовать один из своих кошмаров было плохой идеей, но после того, как этой ночью он получил два тихих и спокойных часа сна, он начал вспоминать, что он чувствовал, рисуя.

Он чувствовал облегчение. Как будто он убрал огромный камень со своего сердца, снял ношу, придавливающую его к земле. Канеки был не из тех людей, что говорят о своих чувствах — хотя и не было никого, кто стал бы слушать о его глупых проблемах, но все же — поэтому он всегда держал эмоции в себе. Но по какой-то причине, он почувствовал странную свободу, нарисовав свой кошмар. Он чувствовал себя так хорошо, что, придя домой, завалился спать и уснул, не думая ни о чем.

И вот так Канеки Кен начал рисовать граффити. Он не успел заметить тот момент, когда это превратилось в его ежедневную, а если точнее, еженощную привычку. В начале он просто рисовал странные искаженные версии самого себя, которые он видел в кошмарах: себя с одним черно-красным глазом; себя с пугающей маской на лице и этими странными отростками, вырастающими из спины; избитого и изможденного себя, привязанного к стулу в пустой комнате; седого себя, проткнутого насквозь; себя со сквозной дырой в черепе… Но через несколько недель он нашел одинокий переулок с длинной белой стеной, на которой еще никто не рисовал. И именно тогда он решил, что попытается нарисовать свои сны в некоем подобии порядка, а не как кучу разрозненных портретов, разбросанных по всему городу.

Это было похоже на своего рода вызов самому себе — попытаться привести в порядок собственные больные фантазии и нарисовать их все в одном месте, но он решил, что это не такая уж плохая идея. Он просто хотел выпустить свои чувства и освободиться от них, чисто для себя. И именно поэтому он отказался верить словам на маленьком желтом листке, приклеенном сбоку от его граффити. Это не могло быть чем-то кроме шутки, и он не хотел дать ей возможность обмануть себя.

Но Канеки снова стоял перед стеной и смотрел на новую записку от того же человека. Ему снова пришлось прикусить губу, чтобы сдержать улыбку.

Чувак вау. Ты его продолжаешь. Ты черт возьми делаешь это. Ты должен продолжать потому что с каждым днем становится все лучше и черт возьми каждое утро я встаю только благодаря мысли о твоем новом граффити. Ща сделаю фотку просто боже L (・o・)」

— Кто ты? — еле слышно прошептал Канеки и бережно убрал записку в карман толстовки, прежде чем достать новую банку с краской и приступить к рисованию.

Кто ты?

И как тебе удается так легко меня ободрять? 

_______________________________________________________

Как всегда, подпевая песне, звучащей у него в наушниках, Хиде завернул за угол. Приближаясь к своему любимому переулку на всем белом свете, он не мог идти спокойно, то и дело подпрыгивая как ребенок.

Чем ближе он становился к месту своего назначения, тем быстрее шел. Хиде упустил тот момент, когда из простого способа срезать дорогу, этот переулок превратился в самый важный элемент дороги, но он был совершенно не против таких перемен.

Куда больше парня волновало, получил ли художник его вторую записку. Хиде надеялся, что она заставила его улыбнуться. Если он сможет сделать художника своими записками хотя бы немножко таким же счастливым, каким граффити делали Хиде, ему больше ничего и не надо.

Перед последним поворотом он замер. Глубоко вдохнув, он закрыл глаза, сделал два шага вперед и три в сторону, чтобы встретиться со стеной.

Хиде открыл глаза и радостно вскрикнул.

Как он и ожидал, художник продолжил свое граффити. На этот раз девушка с лиловыми волосами и юноша были нарисованы идущими бок о бок. Особый контраст создавал фон, выполненный в виде путаного нагромождения ярких красок. Как и в предыдущих работах, стиль художника не был очень профессиональным, но композиция и цветовая гамма с лихвой компенсировали это, создавая великолепное впечатление. Хиде не мог оторвать глаз от него. Граффити пробирало его до глубины души. Этот художник определенно знал, как завладеть вниманием людей, и Хиде это нравилось.

Он вытащил из кармана телефон и сделал фото стены, прежде чем залезть к рюкзак за пачкой стикеров.

Он еще раз ухмыльнулся и начал писать.

_______________________________________________________

Устало волоча ноги, Канеки зашел в подсобку. Он не мог перестать думать о том, кто был этот человек по ту сторону записок. Пока он получил только два послания, но уже был заинтригован донельзя. Он никогда не показывал никому свое творчество, поэтому получать отклики было так странно. Особенно, учитывая то, какую странную форму отклика выбрал этот человек.

Канеки надеялся, что он не утратит интерес к его граффити. Он надеялся, что это была правда, что он сделал его день хоть немного лучше. Он надеялся, что этот человек сейчас хорошо проводил время, где бы он ни был. А еще сильнее он надеялся, что его граффити является достаточной благодарностью за эти воодушевляющие записки.

Канеки хотелось бы знать, что этот человек делает прямо сейчас. Может, он был на работе? Или на занятиях? По его почерку и лексикону можно было сделать вывод, что он достаточно молод. Весьма вероятно, что он школьник. Хотя нет, с тем же успехом он мог быть и глуповатым взрослым. Или подростком. Сколько же ему все-таки лет?

Парень резко вскрикнул, когда, откуда ни возьмись, прямо перед его лицом появился дверной проем, в который он успешно врезался лицом. От неожиданности он выронил пустой поднос, который, упав на пол, громко звякнул.

— Какого хрена? — раздался голос из подсобки.

— Извините… — тихо простонал Канеки в ответ.

— Что еще ты натворил?

Канеки сделал шаг назад и приложил руку к лицу, аккуратно ощупывая нос. Увидев перед собой старшекурсника, он прикрыл лицо уже двумя руками, стараясь скрыть стыд.

— Ты только что врезался лицом в косяк? — сказал Нишио, задиристо приподнимая одну бровь.

— Нет? — ответил Канеки, все еще пряча лицо.

— Ты даже через дверь пройти как нормальный человек не можешь, — дерзко заявил парень, уперев руку в бок. Нишио вообще большую часть времени можно было описать в четырех словах: «высокий, массивный, мудак агрессивный».

— Э-это не так… — вяло возразил Канеки.

— Почему дети в наше время вечно витают в облаках? — воскликнул Нишио, даже не стараясь скрыть свое отвращение к младшему поколению.

— Я не…

— Да твою мать! Сначала Нагачика, теперь ты!

— Я понятия не имею, о ком ты, но…

— Почему вы, идиоты, продолжаете просто врезаться в разный хлам? Что, черт возьми, с вами не так?!

— Нишио-семпай, я не понимаю, о чем вы, — быстро сказал Канеки, выглядывая из-за щита своих ладоней.

— Просто вытащи голову из задницы, в конце концов! — бросил Нишио, прежде чем уйти в направлении прилавка.

Канеки несколько раз непонимающе моргнул. Нишио всегда был чертовски груб со всеми людьми на планете кроме его очаровательной девушки с огромным терпением, так что приветствие вроде этого не было чем-то необычным. Он тряхнул головой и зашел в подсобку, чтобы, наконец, переодеться в свою ежедневную одежду и пойти в университет на вечерние занятия.

Уже через несколько часов ему придется идти домой.

Еще совсем немного, и ему придется туда вернуться.

Канеки не хотел идти домой.

Канеки не хотел называть это место своим домом.

Канеки не хотел туда возвращаться.

Но другого выхода у него не было. 

Он закончил переодеваться и перебросил ремень сумки через плечо. Все еще потирая нос, он направился к выходу.

Канеки задумался о том, был ли у автора записок теплый дом, куда он мог вернуться.

Он честно надеялся на это.

_______________________________________________________

Парень несколько секунд помялся у порога, а затем попытался открыть дверь настолько тихо, насколько это было возможно. Когда она резко скрипнула, он испуганно поморщился и начал тихо красться по коридору. Он просто должен был проскочить в свою комнату и не слишком шуметь при этом. Звучало достаточно просто.

Но он не был бы Канеки Кеном, если бы не лажал в самых элементарных вещах. Он споткнулся о собственную ногу. Молодец, Канеки.

— Кен-кун? Это ты?

И, конечно же, она услышала его.

— Ага… Добрый вечер, — откликнулся он, испуганно застыв на месте.

— Добрый вечер? Иди сюда, живо! — прозвучал приказ из гостиной, больше похожий на шипение змеи.

Понурив голову, Канеки поплелся в направлении своей «семьи».

Для него позднее возвращение домой всегда приводило к одному из двух итогов. Первый, и его любимый, заключался в том, что его игнорировали и позволяли запереться в своей комнате. Второй же наступал в тех случаях, когда у его тети был плохой день на работе или ссора со своим проблемным сыном. В этом случае, она выплескивала весь свой гнев на Канеки, заставляя его чувствовать себя куском мусора.

Кажется, этот день относился ко второй группе. Что ж, бывает.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? — воскликнула женщина, как только он зашел в гостиную. Она сидела на диване с бокалом вина в одной руке и пультом от телевизора в другой.

— Эм, час ночи? — пробубнил парень, все еще не смея поднять глаза на свою тетю.

— Я тебя не слышу. Сколько раз я просила тебя говорить нормальным голосом? Боже, — ее голос становился все громче, а лицо свирепее.

— Первый час ночи, мадам, — сказал Канеки чуть громче. Он ненавидел называть ее так, но это был единственный способ обратиться к ней, не вызвав у женщины приступ раздражения — выказать уважение, которого, на самом деле, не было.

— Именно. И какая у тебя отговорка на этот раз? Разве ты не должен был быть дома час назад? — с трудом выдавила она из себя.

От ее обвиняющего тона Канеки вздрогнул и сжал губы. Почему она была такой настойчивой? Ей ведь не было никакого дела — она просто хотела накричать на него.

— Засиделся в библиотеке. Занимался, — он старался собрать всю свою силу в кулак, чтобы не расплакаться или, того хуже, не нагрубить ей.

— Что ты этим пытаешься доказать? — недовольным тоном спросила она. — Твои оценки и так хороши. Ты никого этим не удивишь.

Я не виноват в том, что твой сын не так хорош в школе, как я, и был вынужден остаться на второй год, не сказал он.

— Ничего, мадам.

— Ты такой же грубый, как и твоя мать, когда она еще была жива. Извиняйся, — приказала она.

— Мне жаль.

Мне не жаль. Я не сделал ничего плохого.

— Тебе лучше перестать притворяться этим хорошеньким мальчиком. Ты так слишком напоминаешь мне твою мать. Бесишь, — выдавила она.

Я рад, что похож на нее, а не на тебя.

— Мне жаль, мадам.

— Просто исчезни. Не хочу больше тебя видеть, — она махнула рукой, уже даже не смотря на него, и сделала глоток из своего бокала.

Да, я тоже.

— Спасибо. Спокойной ночи.

Канеки поклонился, прежде чем выйти.

— Бесполезный ребенок, — проговорила она достаточно громко, чтобы Канеки смог услышать.

Думаешь, я не знаю?

Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя.

Я ненавижу все это.

Я ненавижу себя.

Я хочу уйти.

Мне нужно уйти.

Канеки с трудом удержался от того, чтобы не хлопнуть дверью своей комнаты. Он переоделся так быстро, как смог, вытащил из-под кровати сумку и выскользнул в окно, спускаясь по пожарной лестнице. Он не мог оставаться в этом доме ни секунды больше.

Хотя бы сегодня.

_______________________________________________________

Блондину приходилось сдерживать себя, чтобы не перейти на бег. Он ожидал, что через пару дней его энтузиазм спадет, но он чувствовал непреодолимое желание пуститься бегом к своему любимому переулку.

Но одновременно с этим, он хотел оттянуть удовольствие. Он всегда любил это делать — взвинтить себя до предела, прежде чем получить желаемое. В таком случае, удовольствие было в десять раз сильнее.

Поэтому он шел медленно. Ну, так медленно, как он мог заставить себя идти. И делал длинные — настолько длинные, насколько позволяли его ноги (а Хиде не был особо высоким) — шаги.

Он перестал напевать, потому что у него кончился воздух, но продолжал идти в том же темпе, и почему-то начал смеяться. Он хотел попасть туда. Он хотел увидеть граффити. Он хотел написать новую записку художнику.

Он хотел заставить его улыбнуться.

Он хотел порадовать его.

Он хотел подбодрить его, чтобы он продолжал вечно.

Может, это и было чересчур эгоистично, но Хиде ничего не мог с собой поделать. Он обожал это граффити, а для него это было равносильно тому, чтобы обожать его автора.

Думая о человеке, стоящем за его новым жизненным идолом, он не мог перестать улыбаться и, сам того не заметив, дошел до переулка. Ах, счастливые часов не наблюдают.

Он согнул колени прежде, чем выскочить из-за угла и сделать свои привычные три шага в сторону. Он закрыл глаза и обернулся.

— Я дома! — воскликнул он и открыл глаза, готовясь увидеть свое любимое граффити.

Не в его привычках было строить догадки о том, что он увидит. В таком случае, все, что он видел, становилось большой неожиданностью. Но он совершенно не ожидал такого.

Всего за один день граффити стало в разы темнее. Вчерашние яркие цвета утонули в смеси черного и темно-красного. Две фигуры, которые прошлой ночью просто шли бок о бок теперь… обнимались в темном переулке? Нет, это были не объятия.

Девушка с лиловыми волосами вгрызлась в плечо парня. Что-то начало вырываться из ее спины, что-то острое и темно-красное. Выражение лица юноши даже близко не напоминало то, что было на более ранних изображениях. Он не был печален или счастлив — он был до смерти напуган. Его кожа была нарисована чисто белым цветом, и из-за контраста с темным фоном он казался даже бледнее. Темноты было так много, что Хиде не мог сказать, где был черный, а где уже красный.

Блондин сощурился и приблизился к граффити, чтобы рассмотреть его получше. Он действительно не мог понять, был ли красный способом передать пугающую ауру, или он обозначал кровь. Откуда там взялось столько крови? Почему она лилась из спины девушки? Что случилось с персонажами?

Что случилось с художником?

Он в порядке?

Хиде не стал думать над ответами на эти вопросы и быстро вытащил на свет пачку стикеров и ручку. Он посмотрел на записки, потом на граффити и снова на записки. Он прикусил губу, стараясь решить, что написать. Это был первый раз, когда он не мог с ходу найти нужные слова, хотя раньше с этим не было проблем.

Он глубоко вдохнул и начал писать, медленно и куда аккуратнее, чем он писал обычно. Закончив, он взял ручку в зубы и приклеил записку на стену. Его рука скользнула дальше, гладя фигуру парня.

Он заколебался, прежде чем достать телефон и сделать снимок. Он все еще хотел запечатлеть каждую часть общего граффити, пусть эта и была пугающей.

Был ли художник в порядке?

Он был чем-то расстроен или что?

С ним что-то случилось?

Может ли Хиде как-то ему помочь? Что угодно.