Зависимость
Смог бы Чимин сказать, кто такой Чон Чонгук?
Разумеется, нет.
Во-первых, он сам за длительное время их знакомства едва ли приблизился к разгадке его личности. Чонгук редко делился тем, что его по-настоящему гложет.
Во-вторых, не хотел Чимин никому про Чонгука рассказывать. Он не был дамой, за чье внимание боролись мужчины, не был достижением, которым необходимо хвастать. Чонгук был для него чем-то большим, настоящей любовью, которую он оберегал и за пределы мыслей не выпускал.
Между ними мало что изменилось. Возможно, потому что обоих устраивали их отношения - ночные встречи, умиротворённое молчание или неспешная беседа. Иногда, когда посчастливится, они вместе обедали. И этого было достаточно. Пока.
Чимин не упускал возможности смотреть на Чонгука. Как казалось, ему было этого достаточно. Но однажды он обратил внимание на губы парня, и с тех пор не мог выкинуть их из головы. Он был уже зависим.
С мыслями о его губах он просыпался, думал о Чонгуке, облизывая свои пересохшие губы, представлял близость с Чонгуком, слушая рассказы солдат об их любовных похождениях.
Благо времени и сил уничтожать себя катастрофически не хватало. Если физическое влечение к Чонгуку было единственным, что сохраняло в нем человечность, поэтому он тонул в этих чувствах, растворялся в них.
Теперь, если бы его спросили, что такое настоящее любовь, он ответил бы без промедлений: когда до скрипа в зубах хочется втянуть в себя запах его кожи, когда хочется согреть холодные пальцы на его теплой груди.
Чимину не нужно было представлять его обнаженным. Они видели друг друга с голым торсом во время бесчисленных перевязок. Теперь этот образ стоял у Чимина перед глазами. Всякий раз, когда он вспоминал капельки пота на чужом подтянутом животе, затвердевшие от холода соски, он чувствовал разгоравшееся пламя внутри.
В начале у него получалось сдерживать пламя, но, когда напряжение стало невыносимым, он, до крови прикусив запястье, выпустил его.
Когда следы происшествия были убраны, он с колотящимся сердцем осознал свою никчемность. Делать подобные вещи считалось постыдным. Но кто мог подумать, что Чимин во время самоудовлетворения будет думать не о девушке, а о мужчине?
Он никогда не слышал, что мужчины могут любить друг друга. Было ли с ним что-то не так? А может, всё дело в Чонгуке?
Нельзя, чтобы кто-нибудь узнал.
Это порочно, неправильно.
Мужчины не могут связать друг друга узами брака, у них никогда не будет детей.
Для Чимина и Чонгука, выходцев из великих домов, это недопустимо.
Чимин думал, что ему станет легче, но он так и не смог уснуть. Настолько погрузился в греховность их связи, что был готов умереть, лишь бы прекратить чувствовать себя больным, сломанным. Поэтому, когда вражеский меч стремительно приближался к его лицу, он обессиленно опустил руки и закрыл глаза.
Лучше храбро погибнуть во время сражения, чем опорочить наследие своего рода.
- Чимин! Ты что творишь?! - Голос Чонгука режет слух сильнее, чем скрежет металла. Он открыл глаза и не замечал скрещенных мечей, он видел лишь Чонгука.
Злого Чонгука.
Испуганного Чонгука.
Прекрасного.
Позже, когда они вернулись в лагерь, Чонгук ещё долго кричал на Чимина, но ему было плевать. Он быстро преодолел разделяющее их расстояние и схватил его дрожащие руки. Чонгук вздрогнул, но не пытался выбраться.
Чимин находился в состоянии аффекта из-за близости смерти и неожиданного спасения. Он обхватил чужие пальцы и, опустившись на колени, прижался к ним холодным лбом. Таким образом прося прощения. И посвящая свою жизнь ему.
А Чонгук смотрел, как по его лицу катятся слезы, которых сам Чимин по-видимому не замечал.
Как и он не замечал своих.