- 24-
– Что это? – спросила я братца, открыв глаза. Передо мной стояла тарелка с аккуратно нарезанными бутербродами. Сыр и черный хлеб воплощали идеальную форму квадрата. Не трудно было догадаться, что это не Пашкиных рук дело, потому что в противном случае, сей шедевр больше походил на кривую аппликацию человека, страдающего тремором рук.
– Клава принесла, – пояснил братец, на что я округлила глаза.
– Брешешь.
– А вот и нет. Не переживай, там яда нет. Я проверял, – бессовестно издав отрыжку, Паша погладил выпуклый живот.
Нахмурившись, я принялась разглядывать подозрительный завтрак.
– Странно. Это совсем не похоже на нашу тетку. Она стала меньше ругаться, а точнее, вообще перестала. Теперь эти бутерброды... Что с ней случилось?
Пашка развел костлявыми руками.
– Не могу знать. Я люблю есть, а «есть» – любит меня. Так зачем ругаться, когда можно вкусно поштрявкать?
Улыбнувшись, я впервые согласилась с мальцом.
– Ты прав, какая мне разница? – я быстро затолкала пищу в рот. – Ммм, а это действительно вкусно. И никаких приправ. Просто отлично.
Аппетит был хороший, потому что последнее что мне приходилось жевать, была грязь с ног Кукушкиной.
– А я Сашке нож вернул, пока ты спала, – с гордостью признался брат. – Он валялся рядом с твоим матрасом. Можешь меня не благодарить.
Куски хлеба повалились из моего рта.
– Какой нож ты отдал?
– Евонный, – недоумевая, ответил он.
Я судорожно ощупала карман пижамы и с грустью осознала, что Павлик говорил правду.
– Зачем ты это сделал?
– Ну Зося, это же евоный нож! Я видел, как Сашка с ним расхаживал! Ведь, так?
Устало вздохнув, я отставила тарелку в сторону.
– Евонный, евонный... Только ты не должен брать мои вещи без спроса. Если даже они евоные, еешние или ихние, понял?
Братец кивнул и уселся на мой матрас. Вытянув вперед ноги, он продемонстрировал свои грязные пятки и, прилипший к ним мелкий мусор.
– Злата, – протянул он, не решаясь начать, – а почему Сашка больше к нам не заходит?
Я молчаливо пожала плечами.
– Дело во мне, да?
– Нет, Паша. Ты – самая последняя причина, почему Саша так себя ведет.
Малец поджал губы. Он стал задумчивым, и мне это не нравилось.
– Он тебя больше не любит? – поморгал он.
Усмехнувшись, я стала отковыривать мелкие камушки, впившиеся в его пятки, отчего он захихикал.
– Открою тебе один секрет: Саша никогда меня не любил.
Пашка затряс кучерявой головой.
– Неправда. Любил. Я сам видел.
Я по-доброму ткнула его в ногу.
– И что же ты видел, дурень?
– Что любит тебя. Ты когда мимо шла, у него борода тряслась, а ноздри как раздуются, – эмоционально рассказывал Паша. – А еще он краснел до корней волос. Я видел, видел.
Мне было шестнадцать, и это были самые странные признаки любви, о которых мне только приходилось слышать.
– Ерунду не мели, – воспротивилась я. – Не было такого. И вообще, это тебя не касается. Твое дело – слушаться старших и хоть иногда мыть ноги.
Пашины вопросы нервировали меня. Я еще не успела отойти от вчерашней потасовки, так теперь еще приходиться обсуждать Сашу Соколова. Мой язык буквально ломался при произношении этого имени.
– Зось... а это Саша убил нашу Каштанку? – звучало грустно, по-детски, но утвердительно. – Это действительно сделал он?
Я сглотнула.
Все разговоры относительно Каштанки отдавались во мне ноющей болью. Скорбь продолжалась. Прошло слишком мало времени, чтобы перестать скорбеть, а может, это время никогда не наступит. Быть может тот кусочек моего сердца, который всегда принадлежал Каштанке уже никогда не перестанет болеть, как это было с родителями, бабушкой и дедушкой.
Мне было шестнадцать, и мое сердце превратилось в настоящую «карту боли и утраты».
– Не знаю, Паша, – честно ответила я. – И не могу знать наверняка. Все слишком запутано. Но, одно я знаю точно – держись от него подальше и его дружков. Пожалуйста. Сделаешь это для меня?
– Ну, ладно, – закатил глаза Паша, явно посчитав меня занудой и параноиком. – А конфету хоть съесть можно?
– Какую еще конфету?
– Которую дал мне Саша за найденный нож, – он достал из кармана мятую барбариску и принялся ее разворачивать.
Вырвав из его руки подозрительное угощение, я выкинула его в окно.
– Никаких конфет! Не вздумай есть чужую еду, понял?
Ноздри мальца раздулись.
– Ты шизофреничка, Злата! – возмутился он. – Это была моя конфета! Саша дал мне шоколадную, и я оставил ее на кухне, в левом ящике!
Я открыла рот, а потом, воткнув руки в бока, выпалила:
– А тебе нельзя много сладкого.
Пашка покрутил пальцем у виска.
– У тебя что, башка в кирпич попала? Я уже месяц без сахара, ослиха ты больная! Зачем ты выкинула мою конфету? Бараниха ненормальная! Овца тупорылая! Ух!..
Мне было шестнадцать, но это только на словах. На пыльной полке «достойный ответов» стоял только один:
– Это ты, а я кто?
***
Прийти домой к семейству Рыбиных было не самым легким решением, но это было необходимо. Я устала терпеть беззаконие, которое творит сын местного участкового. Я устала молчать, зная, что сам контролер правопорядка нарочно закрывает глаза на прошлые и настоящие злодеяния своего сына, а соответственно, закроет и на будущие. Я устала терпеть несправедливость со стороны других людей, которая, так или иначе, меня окружает. Я устала бояться выходить из дома и входить туда. Я устала бояться за жизнь брата.
С меня хватит.
Дом Рыбина находился неподалеку от школы, в нескольких метрах от дороги и был не ухожен, так же, как и сам двор. Подойдя к облезшей двери, я слабо постучала, но мне не открыли. При повторном прикосновении дверь отворилась самостоятельно. Неприятный скрип неохотно пригласил меня зайти.
– Ну и где тебя носило? – я пошла на грозный голос и заметила, сидящего за кипой бумаг, участкового. Почувствовав мое присутствие, Михаил обернулся. – Ох, Злата, это ты? А я решил, что это Вася пришел. У тебя что-то срочное?
Замешкавшись, я принялась накручивать косу на палец.
– Я хотела бы с вами поговорить. И, да, это срочно.
Мужчина вскинул бровями.
– Срочно? Что ж, присаживайся, – он указал на стул.
На кухне царил полный хаос: стол украшала пепельница с горой окурков, грязная посуда была свалена в металлический тазик, пыльные занавески на окнах погружали дом во мрак, а деревянный пол был усеян следами от обуви.
– Не обращай внимание на беспорядок, Злата, – сказал Михаил, уловив мое негодование. – Этому дому несправедливо достались весьма скверные хозяева. Я вечно пропадаю на работе, а Вася пропадает черт возьми где. Здесь давно не было женщины, – он запнулся, а потом взглянул себе под ноги. – Хотя, одна у нас все же появилась.
Михаил поднял с пола рыжую кошку и усадил ее себе на колени. Та стала благодарно мурчать, а я округлила глаза. Это была та самая кошка, которую Рыбин попытался утопить. Сомнений не было – я бы никогда не спутала эти грустные глаза с другими.
– Откуда она у вас? – очевидно изумилась я.
Михаил поставил кошку на пол.
– Васька принес. Жалко стало. Оставили. Только вот следить за ней некому. Но, кажется, Анфису все и так устраивает.
Я была поражена до глубины души. Рыбин действительно псих. Его действия нельзя предугадать, они крайне непостоянны, что пугает еще больше.
– Я знаю, почему ты пришла, Злата, – неожиданно начал Михаил Игоревич, листая папку «Дело». – Можешь передать Клавдии: все в порядке. Скоро ее документы на дом будут готовы.
Нынешнее изумление сменилось шоком.
– Что? Какие еще документы? Она хочет забрать наш дом себе?
Участковый поднял на меня глаза и несколько раз моргнул.
– А ты не знала? Странно, конечно, ну да ладно. Во-первых: дом у вас никто не заберет, он всегда останется за вами. А во-вторых: Клавдия оформляет прописку, так как является вашим опекуном. Это нормальные вещи. Все так делают. Но, ты не должна ни о чем беспокоиться. У вас с Пашей останется свое жилье.
Я натянула неискреннюю улыбку.
– Спасибо. Я безумно рада.
Теперь понятно, почему Клавдия порхает по дому, как окрыленная гусеница. Оформив долю, она навсегда пустит корни в наше жилище, а может того хуже – поселит туда своих детей или внуков. Впрочем, этого следовало ожидать. Я все больше убеждаюсь, что эта женщина всегда преследовала свои цели, коварные и подлые, а благими намерениями там и не пахло.
– Если ты не об этом, о чем же ты хотела поговорить? – спросил Рыбин старший. – Я весь во внимании.
Собравшись с духом, я набрала воздуха в легкие.
– О вашем сыне. Я хочу поговорить о Васе. Он отравляет мою жизнь, Михаил, и это переходит все допустимые рамки.
Участковый помолчал некоторое время, а потом отмахнулся.
– Ох, перестань, Злата. Знаю я ваши перепалки. Вы с детства не находите общий язык. Не проще ли вам обходить друг друга стороной или попросту не общаться? – его наивному оптимизму можно было только позавидовать.
– Я говорю серьезно. Он творит ужасные вещи. В основном это касается меня, но страдают и другие. Вася создал группировку из настоящих отморозков. Мне страшно, Михаил. Я боюсь за свою жизнь. Я боюсь за жизнь своего брата.
На лице участкового зависло недоумение.
– Что ты несешь, девочка? – раздражительно бросил он.
Я предполагала подобную реакцию, поэтому незамедлительно полезла в карман.
– Вот, – на стол упал мятый клочок бумаги, – эти угрожающие записки мне пишет ваш сын, и каждый раз за ними следует непоправимое действие. Ужасное действие. Я боюсь даже представить, на что он способен.
Мужчина взял записку в руки, молчаливо изучил текст, а потом усмехнулся.
– Это почерк не моего сына, – констатировал он, но явно засомневался.
– Я не знаю, кто именно пишет эти записки, но это его рук дело!
– Не уверена, но обвиняешь? – фыркнул он.
– Да послушайте же вы, – взмолилась я. – Мне нет смысла лгать вам. Мне и моему брату угрожает опасность. Не придуманная, а настоящая!
Психанув, Михаил подскочил со стула, вцепился в мое запястье и куда-то потащил.
– Дай я тебе кое-что покажу, Злата, – на этих словах он завел меня в комнату сына. В нос сразу же ударил запах табака и несвежих носков.
Мужчина подвел меня к ободранной стене, на которой висело несколько старых фото, рисунки и даже потертая медаль. Один из снимком принадлежал мне. На фото мои еще живые родители, молодой Михаил Игоревич, я и Вася, лет так семи. Я помнила тот день. Очередной праздник «Жителей двора» в прошлом вызывал только положительные эмоции. Даже я совсем не боюсь Васю, а мило держу его за руку. Но, это было в прошлом. Тогда я еще не знала, что дружу с настоящим психопатом, который отравит мою жизнь. Пройдет несколько месяцев, и этот солнечный мальчишка превратиться в монстра, оправдав свои грязные поступки неоцененным венком из белого клевера.
– Видишь эти фото? – продолжал Михаил. – Он до сих пор хранит все ваши поделки. Как ты говоришь, у этого страшного человека, висит на стене поролоновая хрюшка. Этот страшный человек хранит детские фото и таскает домой голодных кошек, представляешь?
– Он болен, – не унималась я. – Его поведение странное и может запутать. Я сама не поспеваю за его двуличностью.
Участковый опустил голову и помассировал бугорок носа.
– Давай я кое-что тебе объясню, Злата. Понимаешь, мальчишки иногда ведут себя плохо, но только потому, что не умеют выражать свои чувства. Вот и Васю никто не учил этому. Ты не безразлична моему сыну, оттуда и все проблемы. Пойми его и не принимай эти проказы близко к сердцу. Все как-нибудь само наладиться.
Меня накрыла волна возмущения.
– Да о чем вы? О каких проказах вы говорите? Все намного хуже! Намного! – мне не хватало воздуха. – Совсем недавно он топил вашу Анфису в пруду, и только одному ему известно, по какой причине она сейчас у вас дома. Я ни капли не удивлюсь, если завтра он повесит вашу любимицу на бельевой веревке. Так, как он поступил с моей собакой!
Мужчина нахмурился.
– Что он сделал с твоей собакой?
– Убил, – мой голос сорвался.
– У тебя есть доказательства?
Я запустила пальцы в волосы и закрыла глаза.
– Да, там был нож. То есть, нет... я не могу уверенно заявить, кто именно сделал это, но ваш сын к этому причастен. Определенно. Он и его компания.
Михаил скрестил руки на груди. Стал стучать ногой о пол. Он был готов сорваться.
– У тебя нет доказательств, но ты во всем подозреваешь только моего сына?
– Вы не понимаете, он угрожает мне! Ваша перцовка уже несколько раз побывала в моих глазах! Он встречает меня у школы и угрожает! Он провожает меня со школы и угрожает! Я просто не могу сделать шаг, не споткнувшись о вашего сына! Он лжет и делает ловушки! Он обкидал мой дом камнями, убил собаку, чуть ли не убил меня, а теперь грозиться расправиться с братом! Боже, и тогда на речке... Это он убил моего дедушку! Я знаю это! Я уверена! Почему вы не хотите услышать меня? Почему вы...
– Так, хватит, – перебил он, схватил меня за плечи и потолкал к выходу. – Я больше не хочу слушать этот бред. Прости, Злата, но ты говоришь лишнего. Это больше походит на выдумки обиженной девочки.
Я пыталась тормозить пятками, но едва ли у меня это получалось.
– Вы делаете ошибку! Прислушайтесь ко мне! Я так это не оставлю! Я все-равно куда-нибудь обращусь!
– И попадешь за клевету.
– Но это правда!
– По-моему, ты сильно заигралась.
– Ваш сын заигрался! Не я!
Мужчина выволок меня на улицу и захлопнул перед моим лицом дверь.
– Вы поверите мне, когда будет уже слишком поздно, слышите?! – избивала я дверь. – Они–аморалы! Ублюдки! Убийцы! Я посажу этих подонков, слышите?! Посажу!
Устав кричать, я уткнула лбом в дверь и слабо ударила ладонью.
– Ненавижу... Сволочи...
Теперь я окончательно запуталась: или отец Рыбина покрывает его, или попросту не верит, что его «ангелок» способен на нечто большее, чем мелкая пакость. Он не хочет слышать, но и не грозит растерзанием. В противном случае, меня могли заткнуть одним лишь намеком на детский дом, но он не угрожал мне. Михаил действительно был растерян и полон неверия. Впрочем, это никак его не оправдывало. Какой смысл быть «законом», если при каждом крике о помощи, он затыкает свои уши плотной ватой?
Стряхнув с носа капли слез, я обернулась, но не смогла сделать шаг, даже вздохнуть – в нескольких сантиметрах от меня стоял Рыбин младший. Он был за моей спиной все это время. Я поняла это, по крайне недовольному выражению лица и устрашающему взгляду.
Скривившись в губах, он стал разминать кулаки, отчего костяшки захрустели.
Его глаза блеснули сумасшествием.
– Ублюдки, говоришь? – прошипел он.