-21-
– Как на Златкин день рожденья, нифига мы не пекли, чтобы жопа не толстела, чтоб залазила в штаны. Вот такой ширины. Вот такой ужины. Каравай, каравай, на еду не налегай. Ешь вода, пей вода, ср#ть не будешь никогда! – На этих словах мои глаза распахнулись.
Придурковатый Павлик скакал козликом по комнате, вертя в руках воображаемые фонарики. На его щеках красовались угольные полосы, а белесые кудри были собраны в «фонтанчик». В одно мгновение утро перестало быть добрым.
– Чего орешь, ананас? Я спала вообще-то.
Глаза Пашки расширились от изумления.
– Кто ж спит в такой праздник?
– Праздник? – фыркнула я. – У меня будет настоящий праздник тогда, когда твоей мозг станет больше муравьиной задницы. А сейчас я намерена провести это утро в постели, с закрытыми глазами и в полной тишине. Ты меня понял? – я приняла исходное положение и притворилась мертвой.
Неделя была трудной. В школьном журнале напротив моей фамилии выстроился целый ряд «лебедей», что не особо радовало тетушку. Клавдия была в бешенстве. Каждый вечер она трясла своим пухлым пальцем перед моим лицом и щедро обрызгивала слюнями. Домашний уют был изничтожен необоснованными оскорблениями и невыносимым запахом лаванды, котором пропахли все стены. Черт, даже мои волосы пропитались этой вонью.
Мне было шестнадцать, а я пахла как шестидесятилетняя тетка.
Учебные дни превратились в настоящие испытания. То этот Рыбин обкидывает меня бумажками, то забирает мои тетради, потому что его были потрачены на патроны, а потом снова рвет их в клочья и продолжает унизительный обстрел. Благо Соколов старший позабыл о моем существовании, словно дал передохнуть. Что ж, о лучшем подарке на свое шестнадцатилетние я не могла и мечтать.
В отличии от Семена, Павленко не прекратила общение со мной. Напротив, как только она перестала видеть нас вместе, то заметно расцвела. Теперь ее спортивный стиль разбавляли пестрые ободки да яркие бусы. Выглядела она нелепо, но до боли счастливо. Я не стала посвящать ее в наши с Семой разногласия. Да и какой в этом толк? Нина не из тех девчонок, которая благодарно примет «такую» жертву, а значит пусть болтается в неведенье. Хуже от этого уже никому не станет. Мне уж точно.
«Что касается Семена – меня вообще не касается», – примерно это говорил его взгляд, когда я подбегала поздороваться или спросить, как его дела. Признаться честно, мне надоели эти шахматы. Эгоистичная «ладья» и высокомерный «ферзь» превратили меня в мелкую «пешку». Сделав нелегкий выбор, я все-равно остаюсь виноватой. Серьезно. Мои плечи не успевают распрямляться, голова опущена, шеи не видно, словно это естественно – не честно.
«Мне было шестнадцать, и я нагрешила», – так бы сказала девчонка, утопившая новорожденных котят в ведре, потому что не уследила за своей кошкой. Но что сделала я? Влюбилась всего-то. Да, в двоих одновременно, знаю. Ну и что? Нужно выбирать, да? Я едва разбираюсь с электрической вафельницей, а в своих чувствах и подавно не смогу. Для этого нужно время. Много времени. Целая телега времени. А пока я качу эту тяжелую телегу с надписью «любовь» и виновато сутулюсь. Однако даже сейчас мои чувства разняться. И, если в Сашу я влюбилась однозначно, несмотря, что он недостоин этого, то с Семой все немного сложнее. Я все никак не могу смешать эти разные ощущения воедино, не могу найти нужного определения, ведь слова «вдружилась» не существует.
Эх, мне было шестнадцать, а я совсем не повзрослела. Разве что стала выше.
– Ах вот вы где? – огненная голова тетушки показалась из-под крышки чердака. К моему большому удивлению, Клавдия улыбалась нам. С непривычки на ее щеках образовались ямочки, а лиловая помада разошлась по швам. – А я вас обыскалась.
Я протерла сонные глаза, сославшись на дурной мираж, на неожиданную близорукость, но это был не сон, не слепота, а огромная улыбка, сантиметров так пятнадцать, если поднести линейку. Я даже на секунду решила, что Клавдия сошла с ума и теперь соберет нас за круглым столом, зажжет свечи, нальет бензина в чашки и взорвёт тут все к чертям!
– К тебе гости, Злата, – пояснила она приторным голоском.
Ах вот в чем дело. А я подумала о тех сигаретах, которые редко покидают ее рот – вдруг, они напичканы травкой? Все может быть.
Подождите... Гости? Что еще за гости? Эти те ребята, которые без спроса выламывают дверь и выбивают мои окна? Ну уж нет, извольте, я лучше поменяюсь с Пашкой местами и навсегда заточу себя в теле хромоного дегенерата, чем останусь с ними в одном помещении даже на долю секунды.
– Привет, Апчишка, – поднялась Нина, и я облегченно выдохнула.
– Привет, Мартышка, – следом показался Семен, и я снова напряглась.
Что они тут делают?
– Мы пришли тебя поздравить, ты не против?
Павленко нагло уволилась на мой матрас в верхней одежде, а Семен нажимал ногой на крышку чердака, толкая голову тетушки куда-то под пол.
Я натянула одело, чтобы спрятать свою заляпанную ягодным чаем сорочку и еще несколько дырочек, которые все не могла заштопать.
– Это тебе, – Соколов протянул мне две пластмассовые чашечки. – С днем твоего старения, Златка.
Я поморгала.
– Что это?
– Наколенники. Я подумал, что они нужны тебе. Ты ведь любишь спотыкаться? – подмигнул он и расплылся в луковой улыбке. Как ни странно, парень был весел и совсем не обижен. По крайней мере я этого не заметила. И если это такая «поблажка» на праздник, то я совсем не против.
Распахнув свою мешковатую куртку, Нинка достала из закромов пару старых кроссовок, к подошве которых были прикреплены несколько железных колесиков. Поделка весьма странная, но очень забавная.
– С днем рождения.
– А это что? – изумилась я.
Нинка выставила вперед свои вареники и нахмурилась.
– Так и знала, что тебе нужно было дарить очки моей покойной бабки. Там просто вот такие огроменные линзы, – она развела руки, а потом пощелкала пальцами перед моим лицом. – Ау! Это ролики! Классняческие ролики от «Нино-производства». Гарантию давать не буду, но за полученные эмоции отвечаю.
– Спасибо, – пискнула я и прижала необычные подарки к груди.
И могла бы я разрыдаться от умиления, но у меня было слишком хорошее настроение. Такое хорошее, что хотелось танцевать.
– А для меня что-нибудь есть? – ананасовая голова посадила себя посреди комнаты.
Вставив руки в боки, Семен наклонился к мальцу и прищурился.
– А ты у нас кто?
– Матрос, – растерянно пролепетал Пашка.
– Да ну, серьезно?
– Да, это точно я.
Семен поджал губы и покачал головой.
– Ну не знаю. Наш Матрос в тельняшке бегал, а ты глаза накрасил и прическу сделал. Не верю. Ты не Матрос, ты, наверное, Златкина сестра, о которой я раньше не знал. Маленькая несимпатичная сестра.
– Да я это, – обиделся Паша и принялся вытирать свое лицо кофтой, а следом распустил кудри. – Теперь вишь? Это я!
Мы с Ниной давились беззвучными смешками.
– Теперь вижу.
– Ну, и что ты мне принес? – не унимался малец.
Сема полез в карман штанов и достал оттуда «дулю». Совсем как дедушка.
– Держи.
Пашка разочарованно похлопотал губами.
– Не надо. Такая у меня уже есть.
Это был не самый плохой мой день рождения. А точнее, прекрасный. Мы шутили, пили чай с барбарисом, ели окаменевшие пряники и дрались подушками. Я буквально видела краснеющее лицо тетушки, на которое хлопьями падала известка с потолка, и это радовало меня еще больше. Да и тот факт, что недавний конфликт с Семеном сошел на «нет», попросту окрылял. Я смеялась, бесилась, давилась пряниками, позабыв обо всех неприятностях. Крохотное мгновение напомнило мне, что жизнь продолжается. О том, что я должна жить. О том, что мне есть ради кого жить.
Кажется, даже на Земле случается Рай.
Ребята покинули меня уже вечером. Уставший Пашка лег спать, а я продолжала болтать ногами в воздухе, изучая свои пальцы. И почему придумали большой и мизинчик? Эти два уродца явно отличаются от остальных. Если бы я была пальцем, то ни за что бы не захотела быть мизинчиком. Такой корявый. Некрасивый. Убогий. А этот толстый главарь? Наглядное олицетворение силы и отсутствие ума. Все толстяки такие. А жирдяй из братства «V» прямое тому доказательство.
Тьфу ты! И зачем я только о них подумала?
Сбросив с себя одеяло и натянув теплые вещи, я вышла на улицу. Задрала голову к сумеречному небу. Закрыл глаза. Вдохнула. Мелкая морось остудила лицо. Проказливая Каштанка не упустила момент и бросилась на меня с грязными лапами.
– Фу! – взвизгнула я, и собака осеклась.
Сделав губы трубочкой, я нагнулась к питомцу и протянула:
– Фууууууу, – звучало устрашающе. Ну, или максимально глупо.
Будучи в отличном расположении духа, я крутила большие пальцы у висков, опускаясь ниже уровня Павлика.
– Фууууууу.
Каштанка навострила уши и склонила голову набок. Похоже даже собака усомнилась в существовании моего интеллекта. Что ж, какая есть. И, да, я не только чихаю, покрываюсь сыпью, хнычу, но еще и радуюсь. Да-да, я умею это делать.
Когда-то в детстве, это было моим излюбленным занятием. Я радовалась солнцу, потому что могла болтаться на улице и бесконечно плескаться в бочке. Я радовалась дождю, потому что могла строить домики из покрывал и стульев, а потом бесконечно плескаться в луже. Я радовалась ветру, потому что он уносил моего воздушного змея высоко в облака. Я радовалась грому, потому что в эти моменты дедушка рассказывал про одноглазых русалок и пугал электрическими усами.
Дедушка.
С грустью осознав, что главные люди не присутствовали на празднике, я направилась на кладбище. Слишком давно я не уединялась в «любимом» месте, что было совсем на меня не похоже. Я менялась. Не внешне, а внутренне. Будто в мое чистое содержимое попала капля яда. Она отравляла все – кровь, сердце, душу, память. Все привычное вдруг стало непривычным; все незабываемое – забытым; все второстепенное – значимым, а аморальное – любимым.
Дожди размыли лесную дорогу, поэтому, я то и дело скользила на грязи, теряла равновесия, падала, поднималась и снова подала, кряхтела, но продолжала идти. Такое упрямство было для меня в новинку. И неспроста, ведь я стала старше, а значит – сильнее духом. Плакаться непозволительно, если тебе шестнадцать. Слезы, они для слабаков.
На кладбище было так тихо, что если бы Нинка начала жевать крапиву, я бы услышала ее за километр. Слабый дождь аккуратно касался земли, словно боялся потревожить матушку. Величавая луна отражалась на могильных плитках, освещая тонкую тропинку.
Меня бы ни за что не смутило кладбище, даже ночью, если бы на могиле моих родителей не показался черный силуэт. Сначала я притормозила, но потом любопытство взяло вверх над разумом и, мои ноги понесли меня к пугающему незнакомцу.
Он сидел на сырой земле и практически не дышал. И я могла бы спутать его с кем угодно, могла представит шубу с носом или же принять его за цыгана, но мое сердце автоматически распознало его.
Почему-то силуэт не удивился моему внезапному появлению и продолжал разглядывать пустоту.
– Что ты тут делаешь? – спокойно спросила я, усаживаясь рядом.
Тьму разбавила подожженная спичка.
– Пришел в гости, – невнятно ответил Саша, зажав в губах папиросу.
Меня возмутила его наглость. Он говорил уверенно. Не стесняясь.
– Не хочу тебя расстраивать, но ты ошибся адресом, Саша.
– Не ошибся. Я пришел к Федору, –воздух проткнула густая струя дыма. – И, я желаю остаться в одиночестве.
Негодование проплыло по моим венам.
– Что? Ты выгоняешь меня? Это могила моих родителей, забыл? Здесь лежит мой дедушка, не твой.
Саша смотрел перед собой. Он будто не замечал меня. Не хотел замечать. Казалось, если я закопаю себя в одной из этих могил – он даже глазом не моргнет.
– Иногда мне кажется, что я больше достоин тут находиться нежели ты.
Его заявление покоробило меня. Охладило. Обидело.
– Уверен, ты понимаешь, о чем я.
Не понимаю!
– За что ты так со мной? – из тысячи вопросов, лотерейным оказался только этот.
Саша усмехнулся, но ничего не ответил.
– Как я провинилась? Ты говоришь загадками, они сводят меня с ума. Справедливости ради, ответь. Мне надоело чувствовать ничем необоснованную вину. Черт, скажи, что я сделала? Пожалуйста, Саша, не молчи.
Он запустил пальцы в волосы и нервно посмеялся. Ему было смешно, а я была готова разрыдаться. Курил он, а задыхалась я. Он обжигал пальцы об уголек, а больно было мне. Он ненавидел меня, а я его любила.
– Тебе лучше уйти, – сказал он, потушив окурок. – Они придут. Очень скоро. Не думаю, что тебя захочется видеться с ними.
– Меня не волнуют они, Саша! Я хочу поговорить с тобой!
– Плевать.
– Я не уйду, слышишь?
В это же мгновение моя коса утопла в вязкой глине. За шиворот попала дождевая вода. Горло сдавила сильная рука, а в лоб вонзился стальной взгляд.
– Я сказал: «убирайся», – прорычал он. – Вон пошла!
Несколько капель дождя упало на мои веки, прежде чем я открыла глаза.
– Защищаешь? – хрипло произнесла я, впиваясь руками в липкую землю. – Не хочешь, чтобы я попалась? Волнуешься... Так почему душишь?
Окаменевшие черты лица расслабились.
Я могла бы оттолкнуть его, но зачем-то расслабилась. Я изучала каждый сантиметр его лица, дабы сохранить его в своей памяти. Спокойного лица. Агрессивные гримасы стали для меня привычными, а эта была редкостью. Снова закрыв веки, я запечатлела его таким – переживающим и растерянным.
– Уходи, Злата, прошу, – прошептал он. – Дурой не будь.
– Я и есть дура, забыл? – не сдавалась я.
На его лице промелькнуло сожаление.
– Поздно.
Послышались шорохи, и я конкретно напряглась.
Из лысых кустов выскочила беззаботная Каштанка и накинулась на нас с языком. Мрачный момент престал быть мрачным. Потому что лохматое чудище скинуло с меня Сашу и принялась умывать парня.
– Каштанка! – Далее Саша выругался. – Вот барбосиха! Хватит!
Приподнявшись на локти, я невесело хохотнула.
– Молодец, Каштанка. Давай, приведи в чувства этого скрягу.
Захватив шею собаки, Саша повалил питомца на землю.
– Против меня пошла, девочка? – парень игриво натирал кулаком макушку собаки. – Неверный выбор.
Объятая Сашей Каштанка наслаждалась вниманием. А Саша наслаждался нездоровой игрой. А я наслаждалась картиной, которая предстала перед глазами. Грязь так и липла нас. Мы походили на поросят.
– Ты проиграла. Умри, – приказал Соколов, и собака притворилась мертвой. – Отлично. Хорошая, девочка, – его пальцы разгладили жесткую шерсть.
Мне было шестнадцать, и я мечтала покрыться жесткой шерсткой.
– Вы только посмотрите, Соколов старший умеет улыбаться, – ехидничала я, позабыв о недавней хватке.
– Вы только посмотрите, – передразнил он, – Цветкова пытается дерзить, не заткнув при этом свой слабый нос.
Мои глаза расширились.
– Гад! – замахнулась я, но ударить не посмела.
И все бы было хорошо, если бы не появилось братство «V». Размахивая палкой, первым прервал нашу беседу Рыбин. Он одарил нас злобным взглядом. Таким ненавистным и тошнотворным, что я пожалела, что поужинала.
– Молодец, Саня, хорошая ловушка, – похвалил Вася, явно сомневаясь в собственных догадках. – Что ты ей наплел?
Схватив мое запястье, Саша поднял меня вместе с собой. Резко. Дико. Грубо. Не жалея.
– Она сама пришла, – бездушно заявил он, и тогда мои ноги затряслись. – Тупица, что с нее взять?
– Это точно. Нам же лучше. Выбирай могилу, Цветкова.
Рыбин расплылся в довольной ухмылке, а его бригада стала натирать переносицу, словно ожидала чего-то максимально аморального.
Мне поплохело. Я почувствовала внушительный укол страха.
– Тащи ее сюда, – приказал Рыбин. – Будет весело.
Каштанка встала на дыбы, а мы с Сашей переглянулись.
Что я видела в его глазах? Ничего. Только пустоту. Черную, поглощающую тебе без остатка пустоту. Он воевал не за меня. Он призирал меня. Ненавидел. И, кажется, боялся. Я могла бы поднять руки вверх, сдаться, но меня держали. Так сильно, что пересыхали вены.
– Ну, Сокол, чего ты ждешь? Тащи девку сюда!
– Саша, – тихо выпустила я, надеясь на его благоразумие.
Его ледяные глаза потухли. Он закрыл их.
– С днем рождения, Злата.
Я приготовилась к худшему, но он отпустил мою руку.
– Что за фигня, Сокол? – разозлился Рыбин и попер прямо на нас. Каштанка перегородила ему путь. Зарычала. Парень осекся и стал мрачнее кладбищенской тьмы. – Я начинаю вскипать. Не нервируйте меня.
Я вросла в землю, не решаясь побежать. Спина Соколова предстала перед глазами.
– Пусть валит, Рыба. Сегодня не надо.
Золотистые брови Рыбина сошлись на переносице.
– Какого хрена ты защищаешь ее?
Саша держался уверено.
– Пусть это будет подарком на день рождения. Последним подарком.
Ох, Сашины эти подарочки мало кого способны осчастливить.
– Ах вот в чем дело, – с издевкой пропел Рыбин. – Сегодня у Заразной днюха. А я без подарка. Ну ничего, мы это исправим. Чуть позже, – он воткнул палку в землю. – Что ж, это действительно уважительна причина. Пусть идет.
Я не поверила своим ушам. Братство переглянулось. Казалось, даже Саша засомневался.
– Чего уставились? – Рыбин заметил нашу растерянность. – Я сегодня добрый. Не стесняйся, Цветкова. Беги, – он запнулся. – Или ты решила остаться? Мы будем не против.
Братство злорадно захихикало.
Мне не нужно было повторять дважды. Я поспешила удалиться. Каштанка ринулась за мной. В голове не укладывалось – неужели, все обошлось? Что может быть хуже, чем оказаться ночью на кладбище, окруженная ненавистным братством? Ничего. Но, беда миновала. Даже не знаю, что послужило такому снисхождению Рыбина, Каштанка или что-то еще, но я была благодарна судьбе за «такой» подарок.
Вернувшись домой, я еще долго не могла уснуть. Анализировала. Как расценивать реакцию Рыбина? Это затишье перед бурей, так? Он говорил про подарок слишком угрожающе. Как расценивать реакцию Саши? Он защитил меня? Так? Может, еще не все потеряно? Может, я все еще могу достучаться до того Саши, который умеет улыбаться? Кажется, да. Но как мне постучать в нужную дверь, когда меня даже не порог не пускают?
Мысли кружили голову. Пашкин храм мешал погрузиться в сон. За окном начало расцветать. Ни на шутку разозлившись, я заставила себя закрыть глаза и перестать задаваться вопросами.
«Ты не пой соловей, возле кельи моей», – эта песня давно стала для меня что-то вроде колыбельной. – «И молитве моей не мешай соловей».
Тело расслабилось. В голове начали перемешиваться различные картинки, ничем не связанные, как обычно и бывает перед сном. Мне не хватило нескольких секунд, чтобы окончательно провалиться в сон.
Я услышала визг, а следом слабый скулеж. Глаза распахнулись. Этот визг не был человеческим. Его издала собака. Моя собака. Моя Каштанка.