- 20-
– Саша, пожалуйста, будь аккуратен! – кричу я, глядя как Соколов старший крепит канат к домику на дереве. Парень решил, что обычной лестницы из досок нам будет недостаточно и, теперь, как прирожденный скалолаз, он покоряет вершину старого дуба и периодически кряхтит.
– Мне не пять лет, Злата, – отвечает он. – Я знаю, что делаю. Лучше скажи, ровно или нет?.. Злата?
– Отлично, – просыпаюсь я и покрываюсь стыдливым румянцем. Саша так увлекательно крутил морской узел, что я просто не могла не любоваться его сильными руками, глазами, губами...
– Готово! – заявляет он и убирает со лба капельки пота.
– Здорово, ты большой молодец.
– Это тебе не байки про «шубу с носом» травить, – он достает из кармана свой складной ножик и втыкает его в дерево. – Важно уметь работать руками, а не только языком трепать.
Я улыбаюсь. Мне нравиться улавливать ревностные нотки в его голосе. А еще мне нравиться Саша, так сильно, что сводит дыхание. Пока он говорит, фанатичное сердце временно прекращает ход. Когда он смотрит на меня, весь мир становиться незначительным, остаются только глаза. Его ледяные глаза. Словно под гипнозом, я готова расписаться на дьявольском договоре и подарить ему свою душу. Что угодно, стоит только попросить.
– Спускаюсь! – кричит он и запрыгивает на канат. Мгновение и морской узел превращается в легкий шелковый бантик и соскальзывает со штыря. Саша летит вниз и падает на спину.
Упал он, а больно мне.
– Вот черт, – парень морщиться от боли.
Я подбегаю к нему и падаю на колени.
– Ты в порядке?
Саша пытается расслабить мышцы лица, но даже сквозь это равнодушие, я вижу – ему больно. Неловко.
– Гребанные доски прогнили, – бухтит он. – Мой морской узел – самая прочная вещь на свете. Все дело в чертовых досках. Определенно.
Я киваю на каждое его слово. Мне не важно, что послужило его падению. Главное, что с ним все в порядке.
– А я просила тебя, будь аккуратнее, – шепчу я, – но ты никогда меня не слушаешь.
Саша смотрит на меня стальным взглядом, а я попадаю в две бездонные ловушки. Эти глаза не греют мое сердце, напротив, они образуют на нем крохотные льдинки, но мне это нравиться. Нравиться это пронизывающее тело чувство, нравиться эти острые мурашки и нравиться колючка, которая образуется в горле.
– Ты красивая, – говорит он, и я готова потерять сознание. Мое дыхание учащается. Я по-дурацки дую на выбившиеся пряди, которые щекочут мой нос. Волнуюсь. Краснею. Лыблюсь.
– Ты ударился головой, – хихикаю я, и убираю с лица волосы. – Ерунду говоришь. Я – обычная, как и все.
Саша резко вцепляется в мое запястье и привлекает к себе. Непослушные волосы проказливо располагаются на его лбу и щеках. Теперь между нашими губами ничтожное пространство. И, кажется, в этом мире нет ничего, что может заставить меня отпрянуть от него. Ничего.
– Запомни, ты не как все, – хрипит он. – Не смей так думать, Злата. Это не так, ясно?
Сердце сладко замирает от его грубого комплимента. Саша душит мое хрупкое запястье и не думает его щадить. Меня поглощает ощущение чего-то жестокого, опасного, но в то же время невероятно притягательного. Я предвкушаю вкус и сахарных губ и, как завороженная пчелка, тянусь к этому медовому лакомству. Секунда, и больше ничего не сможет...
– Салют! – кричит Сема, отчего я отпрыгиваю на метр от Саши.
– Ох, – невольно вырывается из моей груди.
Соколов злиться – бьет кулаком о землю, запрокидывает голову, закрывает глаза и тяжело выдыхает. А вот его братец, напротив, в прекраснейшем расположении духа.
– Вы не поверите! Я сейчас поспорил с Ниной, что смогу дотронуться до оголенного провода! И что вы думаете? Я жив! Я не умер! Я человек-ток. Энергия. Разряд. Молния. Черт возьми, я даже сознание не потерял. Ладонь обжег, но сознание не потерял. Мальчик Нина не верил в мой успех. Он напугался, как девчонка! Помогите! Помогите, его поджарило! А-ха! Но я жив! Цел и невредим! Красив и непобедим! Просто зашибись! Идеально, черт! – он переводит дыхание и ждет нашей похвалы, ждет восторженных возгласов.
– Вообще-то, мы разговаривали, – недовольно заявляет Саша, приподнимаясь на локти. – Нельзя так просто брать и врываться, обрызгивая нас слюнями.
Сема недоверчиво вскидывает бровями.
– Разговаривали? Но ваши губы даже не шевелились!
– Потому что нормальные люди делают паузу между словами, идиот. Не всем дано тарахтеть, как балалайка бесструнная.
Семен отмахивается.
– Тоже мне, собеседник нашелся. Ты просто мне завидуешь! Из тебя даже под пытками словечка не вытянуть! Златка, вот скажи, с кем интереснее трепаться, со мной или с этим мудилой?
Из-за бьющегося в ушах сердца, я слышу только предлоги и не различаю слова. Мне неинтересен их спор, я думаю лишь о поцелуе с Сашей. О несостоявшемся поцелуе, но зато таком невозможно-возможном.
– Злата? Злат? Ты меня слышишь? – зовет Сема.
Я открываю рот, но не произношу ни звука – меня буквально парализовало. Поворачиваюсь к Саше и ловлю его озадаченный взгляд.
– Злата? Эй, – он трясет меня за плечо. – Ты чего, Зося?
Зося?!
Я услышала треск платья под ухом, потому что неугомонный Пашка с озверением тянул ткань на рукаве, дабы добиться моего внимания.
– Зося, глухая ты тетеря, я с кем разговариваю?
Позволив воспоминаниям увлечь себя, я попросту выпала из этой жизни. Я даже не почувствовала, как мне в ноги легла Каштанка. Ее жесткая шерсть, как множество иголочек, впивалась в мои щиколотки, но даже это не помешало мне погрузиться в трепетный момент прошлого. А вот мой доставучий братец помешал, и не мудрено, ведь он и мертвого поднимет, если пожелает.
– Что случилось?
– Ничего особенного, – довольно ответил братец. – Хочу тебе один секрет рассказать.
Я недоверчиво посмотрела на братца и вдобавок нахмурила брови.
– Что еще за секрет? Иль снова ерунду выдумал?
– А вот и нет. Ерундой тут и не пахнет, – на этих словах он наклонился к моему уху и принялся стучать своим растрепанным сандаликом по крыльцу, а потом и нашептывать: – Я скажу тебе на ушко про зеленую лягушку. Никому не говори, потому что это ты.
Не успела я моргнуть, как по-поросячьи заверещав, он поскакал в сарай и захлопнул за собою дверь. Идиот решил, что я понесусь за ним вдогонку, только вот сильно ошибся. У меня не было настроения носиться по двору, как угорелой, а тем более реагировать на его бредятину, от которой порядком тошнило. И кто его учит этим дурацким стишкам?
– Зося, ты чего? – с грустью спросил Пашка, выйдя из сарая. – Я – обзываюсь, ты – догоняешь, такой был расклад?
Я громко фыркнула и стала нервно гладить Каштанку.
– Какой в этом смысл? Ты обзываешься, убегаешь, а я ловлю тебя через секунду и даю подзатыльника – ничего нового.
– А мне нравилась эта игра, – опечаленно вздохнул Павел и сел позади меня. Краем глаза я видела, как он собирает катышки, собравшиеся между пальцев его ног. Ну и пусть. Это дело куда увлекательнее, чем придумывать дебильные дразнилки и нагружать здоровую ногу.
Через мгновение на улице послышались веселые смешки, перетекающие в злорадное ржание. Братство «V» вышагивало по дороге, не стесняясь в выражениях. Словно вандалы они ломали детские постройки из камней, харкали себе под ноги и запрыгивали на соседские заборы.
Маты. Ор. Вой. Почему никто не поругает их?
Я напряглась, когда толпа ублюдков поравнялась с моим домом, но не тронулась с места. Все-таки это мой дом, и они не посмеют нагло расхаживать по моему двору. Тем более, здесь находиться Каштанка, которая способна прогнать их одним намеком на оскал. Тем более, здесь находиться Клавдия, что в разы опаснее. В общем, сегодня я решила ни от кого не бегать. Устала.
– Смотри, смотри, – Пробежало среди парней. Как и предполагалось, золотистая голова медленно повернулась в мою сторону.
Заметив меня, Рыбин расплылся в лукавой улыбке. В ответ я наградила его презрительным взглядом. Меня смутила его веселость, ведь я была вне досягаемости. Он не мог навредить мне, но был крайне доволен, словно знал, что все-равно своего добьется. Что ж, мои подозрения тут же оправдались.
Позабыв про совесть и резко расстегнув ширинку, Рыбин принялся бесцеремонно мочиться на мою калитку, вдобавок насвистывая веселую мелодию себе под нос. Я раскрыла рот от ужаса, задохнулась и почувствовала жар в ушах и затылке. Нахохлившаяся Каштанка начала издавать что-то похожее на рычание, разбавляя его раздражительным воем.
– Ты отморозок, Рыба!
– Красава!
– Вот это фонтан!
– Лей, лей, не жалей!
Среди захлебывающихся смешков, прорезался Пашкин писк:
– Фигасе, а что это Рыбин трясет балд...?
Осознав, что мерзкую картину наблюдаю не только я, но и мой младший брат, я схватила мальца за грудки и поволокла в дом. Заперев дверь, я сползла по ней на грязный пол. Снаружи еще слышались звуки глумления и непристойные высказывания. Мне захотелось стереть его поступок из своей памяти, иначе был риск навсегда лишиться сна.
Мне было пятнадцать, и я испытала настоящий шок.
– На вверх! – мой приказ моментально долетел до Паши. – Бегом!
Приложив руку ко лбу, я попыталась успокоиться.
Боже, я этого не видела...
– Почему орем? – из комнаты вывалилось грузное тело Клавдии. Она ела бутерброд с вареньем одновременно пожевывая височные волосы, но смущало ее вовсе не это. – Что ты тут развалилась, шельма?
Я посмотрела на нее исподлобья, не в состоянии объяснить ситуацию.
– Что там?
Подбежав к окну, Клавдия заглянула за занавеску.
– Ах ты, вертихвостка поганая. Ишь, что за забором собрала. Мало тебе, что Соколовы мучались, так ты теперь всю деревню охмурила, пигалица? Учти, если эти охламоны потопчут мою клумбу, то я тебя вместо тюльпана в земле укапаю. Тьфу! И как мне угораздило связаться с такой легкой девицей?
Не в силах больше слушать этот бред, я поднялась в свою комнату.
– Ни слова! – подходя к окну, наказала я Пашке, которой уже раскрыл рот. – Даже не думай! – я не намеревалась опускаться до подземного уровня и объясняться с подростком.
Братство «V», как стая акул кружило возле моего дома. Скорее всего они ждали Соколова старшего и, не упустили возможности поиздеваться надо мной. Рыбин сверлил меня глазами, не двигаясь, пока остальные висели на заборе и кидались мелкими камнями. Они походили на обезумевших шимпанзе, которых накачали наркотическими веществами – это пугало.
– Ты не спрячешься от нас! – горланили они. – Мы всегда где-то рядом!
Их угрозы действовали мне на нервы. Особенно раздражал мои уши истошный лай Каштанки, которая защищала нашу скромную территорию.
Одним движением руки я освободила подоконник, отчего глиняные фигурки разлетелись на куски. Плевать. Оторвав от стены кусок фанеры, я закрыла им окно, а следом придвинула небольшую тумбу. Вот так-то. Уволившись на матрас, я накрыла голову подушкой, но через худую ткань все-равно просачивались едва разборчивые слова. Проклятье.
– Выходи, поиграем!
– Ты не спрячешься!
– Я найду тебя! Найду!..
– Я нашел тебя. Кто прячется в овраге, Злата? – говорит Саша, не скрывая своего разочарования и протягивает мне руку.
Поджав губы, я выкарабкиваюсь из своего убежища, которое до этого момента считала вполне достойным.
– Эх, не думала, что ты найдешь меня меньше чем за минуту.
– За пол минуты, – гордо поправляет он. – Нужно уметь находит укромные места, если ты не хочешь быть пойманной.
– Например?
– Есть масса примеров. Ты мелкая, а значит, залезешь даже в лисью нору. Можешь между плит просунуться. Да хотя бы в домик на дереве – куда лучше, чем торчать из ямы. Тебе может быть больно, страшно, неудобно, но самое главное – не попасться.
Саша слишком серьезно относиться к несерьезной игре, отчего мне становиться смешно, но я не подаю виду.
Мы шагаем по пшеничному полю, молчим и любуемся облаками.
– Я влюбилась, – признаюсь я, а следом добавляю: – В эти облака, в солнце. Раньше я не замечала, как это здорово находиться в гармонии с природой. Раньше, солнце было просто солнцем, а облака – всего лишь белые пятна на небе. Но сейчас все изменилось. Я влюблена в каждую травинку, – слегка наклонившись, я отламываю колосок пшеницы и подношу его к губам.
– Что ты делаешь? – хмурясь, спрашивает он.
– Нюхаю, – хихикаю я. – Это тот редкий «цветок», который я могу вдохнуть. Сема показал мне его. На той неделе он принес мне целую охапку.
Саша усмехается.
– А ты жестокая, Злата. Ты ставишь цветы в воду, подвергая их на медленную мучительную смерть вместо того, чтобы просто оставить их в покое. Жестоко, слишком жестоко.
– Глупости! – возражаю я. – Все дарят друг другу цветы.
– Не глупости, – утверждает он и выбивает колосок из моих рук. – Через несколько часов он превратиться в подобие на гербарий, и это будет снисходительно, нежели ты забудешь про него, оставив догнивать в мутной воде да в пыльной вазе.
Переварив его речь, я встречаюсь с ним взглядом. И, в это же мгновение понимаю, что мой любимый цвет – цвет его глаз. Лазурная бездна так и манит нырнуть в самую ее глубь и коснутся запрещенного дна.
Мне пятнадцать, и я понимаю, что так и не научилась плавать.
– Почему ты во всем видишь жестокость и несправедливость? – спрашиваю я, борясь с хрипотцой в голосе.
– Мои глаза широко раскрыты, я вижу реальность, но не жестокость. Даже тебя я вижу насквозь, – его шершавая рука касается моей щеки. – Твоя райская оболочка скрывает черную сущность, и мне это нравиться.
Я хочу воспротивиться, но Саша не дает мне открыть рта, он продолжает:
– Природа наградила тебя невинной ангельской внешностью, но и наделила другими качествами. Ты способна хладнокровно лишить жизни того, кого любишь.
– Что? Но это не так.
Иногда Саша говорил загадками, а иногда говорил такие вещи, которые попросту не укладывались в моей голове. Все это походило на речь настоящего безумца. Правда, невероятно красивого безумца.
– Ты только что призналась, что ты влюблена, Злата. Влюблена в небо, в природу и тут же цинично погубила часть этой природы, – он держит мое лицо слишком крепко. Мои скулы начинают побаливать. – Люди слишком часто губят то, чем действительно дорожат, и мне непосильна их логика. Впрочем, я ничем от них не отличаюсь, – после этих слов он накрывает ладонью мой нос и губы, а другой удерживает затылок.
Я задыхаюсь, пытаюсь вырваться из его хватки, но все тщетно. На любимое лицо попадает любимое солнце, делая момент еще более хладнокровнее. В легких и сердце поселяется боль. На душе обида. В глазах слезы и ужас. Я издаю молебные звуки, а Саша продолжает улыбаться. На последних минутах жизни, я вонзаюсь ногтями в его рубашку...
Я проснулась от хриплого кашля. Оторвавшись от подушки, я попыталась восстановить дыхание. Сердце трепыхалось, кожа лица продолжала гореть, словно жуткий кошмар был явью. Как жаль, что теплые воспоминая были изуродованы настоящим. Даже во сне Соколов не упустил возможности навредить мне.
Убрав с лица прилипшие волосы, я огляделась. Пашка спал на горе вещей и тихонько похрапывал. Закрытое окно создало в комнате настоящий мрак, отчего я поспешила на улицу. Я подумала устроить Каштанке вечернюю прогулку и проветриться самой. Братство «V» давно покинуло улицу, но я решила перестраховаться и еще несколько раз заглянула за забор, прежде чем выползти наружу.
Тонкая линия оранжевого заката прощалась с нами до следующего дня. Перепрыгнув овраг, я направилась на пшеничное поле. Толстая кофта защищала от колючей травы, а Каштанка – от мелких грызунов. Почему-то сейчас, я чувствовала себя более чем безопасно. Я не шугалась посторонних шорохов, так как пшеничное поле и мягкие волны ветра – сплошное шуршание. Мне были не страшны черные силуэты, потому что костлявые деревья, словно один высокий колючий забор защищали от внешнего мира. Черничное небо не давило на меня, напротив, делало малозаметной. Оно отлично спрятало меня.
Пробравшись в самую глубь, я нырнула в высокую траву. Теперь я была в домике, а знали о моем убежище только несколько новорожденных звездочек.
Неугомонная Каштанка, требуя игры принялась кружить вокруг меня, а потом и вовсе тянуть за косу. Проказница, она метила оставить меня лысой.
– Ну хватит, – смеялась я. – Фу, не надо! Перестань! Ах ты Какаштанка!
Пасть собаки растянулась в человеческой улыбке. Трясущийся язык создавал морось из пахучих слюней.
– Что смотришь, Каша? Не хочу я баловаться, отдыхать хочу.
Смирившись с моей ленью, собака прилегла рядом и положила влажную морду мне на живот.
– Хорошая девочка, – приговаривала я, наглаживая ее макушку и уши. – Помнишь, когда тебя подарили мне на Пасху? Тогда я подумала, что ты маленький медвежонок. Впрочем, ты любила мед, а пчелы любили тебя. Особенно твой нос. Ох, ну и шнобель у тебя был, хоть куртки вещай.
– Что с вами случилось? – кричит мама и хватается за сердце.
С моих волос срываются куски грязи и падают на пол, а следом и капля крови из разбитого носа. Но даже через распухшие пазухи, я чувствую запах свежеиспеченных пирожков с капустой.
– Каштанка увидела кошку, – пищу я, – и помчалась за ней. Наверное, если бы я не привязала ее к велосипеду, то такой напасти не случилось.
– Злата, – вздыхает мама, словно не узнает во мне свою дочь. – Ты только посмотри на себя. Это просто немыслимо.
Мне восемь лет, и я впервые слышу слово «не-мыс-лимон».
Я опускаю голову и рисую сапогом грязную радугу.
– Ох ты ж, батюшки! – креститься дедушка. – Что за чудо-юдо к нам пожаловало? А вторая кикимора где?
– В луже плескается, – мычу я и растираю рукавом по лицу кровь с грязью. – А можно пирожочек?
– Конечно, – смеется Федор, – только когда по булочкам получишь.
Мои глаза распахиваются. Я смотрю на маму жалобным взглядом надеясь на помилование.
Губы мамы трясутся то ли от слез, то ли от смеха. Она растерянна.
– Чего встала, Катька, как куча сена? – гремит дед. – Иди мой засранку да пирожков в рот натолкай, нехай жует. А я пока блохастую вымою, а то Райку до инфаркта доведет. Она мне давно говорила, что по ее двору чупокабры всякие бегают. Да я сам чуть не обсерился, когда нашу Златку увидал.
Мое лицо расплывается в довольной улыбке, отчего в рот попадают капли грызи.
Миновало.
Я почувствовала, как от давних воспоминаний разбухло мое сердце.
– А помнишь, Каштан, как Пашка твою кость сгрыз? – продолжала я. –Так все молочные зубы на ней и остались. А потом его дед прозвал «Гладкий ротик-в попке дротик».
Не сдержавшись, я громко хохотнула. И почему я всегда удивляюсь способности Паши придумывать издевательские стишки? Ответ очевиден: просто он внук своего деда.
Мне нравилось принимать горизонтальное положение, словно только так я могла подумать, повспоминать и помечтать.
Шершавый язык коснулся руки. Пальцы склеила липкая слюна.
– Что это? – спрашиваю я, наблюдая как Саша вырезает «Z» на дереве. Холодное лезвие ножа создает «зайчика», а тот нарочно скачет у моих глаз. А еще эта Каштанка носиться под ногами, лижет руки и норовит поднять мою юбку выше позволенного. – Снова твои мистические знаки? Добро и зло, да?
На лице Саши появляется слабая улыбка.
– Иногда мне кажется, что ты недолюбливаешь мои каракули. Что в этом плохого? Что не устраивает тебя?
Я пожимаю плечом. И только.
Мне пятнадцать, и я продолжаю надеяться на романтику в его рисунке.
– А где Нина и Сема? – спрашиваю я, в попытке перевести тему.
Улыбка Саши становиться шире. Кажется, он о чем-то догадывается.
– Скоро придут. Скоро придут, Злата.
Я распахиваю глаза, вспомнив про Нину и Сему. Я позволила себе отвлечься, позабыв о ссоре с подругой и недавнем поцелуе – это нельзя было так оставлять. Но и как поступить – я тоже не знала.
– Ты слабая, – говорит Саша, наблюдая за тем, как дрожат мои руки. Стоя на коротком пене, я держу в руках палку от тарзанки. Волнуюсь. Переживаю. И, мечтаю сбежать. – Докажи мне обратное, Злата. Докажи, что я не прав.
Я набираю полную грудь воздуха, закрываю глаза и прыгаю. Лечу. Буквально чувствую два крыла за спиной и тут же слабею. Мои влажные пальцы соскакивают – я падаю. Высокая трава смягчает падение. Мне не больно, словно заботливые колоски поймали меня и аккуратно положили на землю. Чудо. Я чувствую жизнь. Я живу.
– Отлично, – на лице Саше нет эмоций. Он похож на сержанта, который подготавливает бойца к службе. – Запомни, никогда не бойся. Если чувствуешь, что можешь – делай. Если под ногами не лава – прыгай. Если впереди не огонь – иди напролом. Если в стакане не яд – пей. Если перед тобой не друг – стреляй. Если не любишь – отпускай.
– Каштанка, домой! – Мой приказ эхом раздался по округе.
От быстроты движения, я чувствовала, как щелкают мои колени. Со стороны я была похожа на Пашку, которому рассказали о прибытие грузовика с мороженным.
Во дворе было тихо, даже слишком. Овчарка нырнула в будку, а я прилипла к соседнему забору. Или семья Соколовых спала крепким сном, или вовсе отсутствовала дома – свет горел только на крыльце. В маленьком железном треугольничке рябицы вместились мой нос, губы и немного щек. В общем, выглядела я крайне нелепо.
– Сема, – тихо позвала я, не надеясь на какой-либо ответ.
Ну почему в этот раз, ты не появился из ниоткуда?
– Бу-гага! – Что-то черное внезапно появилось перед моим лицом.
Громко завизжав, я повалилась на землю. Поясницу пронзила неприятная боль, а перед глазами заплясали искорки.
Господи, изыди!
– Ты чего, Златка? – удивился Сема. – Ты что, решила, что я шуба с носом? – посмеялся он.
– Ты дурак с подносом! Ты напугал меня, придурок! – приподнявшись, я стала отряхивать свою одежду. – И как ты только до такого додумался?
Парень безынтересно пожал плечами.
– Не знаю, само как-то в голову пришло.
Мои ладони стали грязными и липкими.
– Проклятье, я раздавила Пашиного индейца из сосачек. Он лепил его пол дня. Братец никогда мне этого не простит.
– Вот это беда, – с сарказмом пропел Сема. – Там, в мусорке, полно абрикосовых костей, слепим ему нового? Немного меда и у индейца появиться подружка, – парень собрался плюнуть себя в ладонь, но я остановила его.
– Это не смешно, Сема. Я похожа на поросенка. И, хватит ржать!
Мне было пятнадцать, а я выглядела так же, как выглядела в восемь. Чумазо и глупо.
Светлые глаза парня засверкали хитринкой.
– А я дома один. Искупаем тебя?
– Размечтался.
– Просто умоем?
– Отстань.
Он глубоко вдохнул.
– От тебя так вкусно пахнет барбарисками. Так бы и съел.
– Боюсь, я встану костью в горле...
Теперь Семен напрягся.
– Послушай, Злата, я извиняюсь за то, что напугал тебя, ладно? Но может хватит строить из себя смертельно обиженную? Это всего лишь шутка, а ты...
– Нам нужно поговорить, – перебила я, не веря, что выпалила это.
Мое лицо стало серьезным, а вот лицо Семена совсем помрачнело.
– Поговорить?
– Да, – мои губы ловили воздух, словно следующих вдох был последним. – Это важно.
– О чем ты?
– О нас.
Семен был слишком догадлив. Он развел руками.
– Ах, ну конечно, это следовало ожидать! Дай угадаю, наш поцелуй был случайностью, а встреча – роковой ошибкой, так? – он изогнул темную бровь и вынуждающе взглянул на меня.
Губы отказывались шевелиться, но, кажется, все было понятно и так.
– Ох, Семен, я была такая дура, – передразнивал он девчачьим голосом. – Понимаешь, меня закружило, завертело, я сама не знаю, как оказалась у тебя в объятьях. Наверное, это нечистая сила. Да, точно, это была она. Но, башка проветривалась, и ты не такой уж и прекрасный. Да? Это ты хотела сказать?
Даже не знаю, кому было сейчас больней, но я едва справлялась со слезами. Болели глаза, сердце и душа.
– Что же ты молчишь, Злата? – задыхался он. – Валяй, я весь во внимании. Мне не терпится тебя послушать.
Собрав волю в кулак, я, наконец, заговорила:
– Ты хороший друг...
Парень задрал голову к ночному небу и зарычал.
– Друг-недруг, говори сразу – что не так?
Я запнулась. Не могла же я рассказать ему про Нину и ее чувства. И дело не только в ней, ведь, Сема действительно мне небезразличен, но почему-то я постоянно думаю Саше. Только о нем. Плохой или хороший, ласковый или жестокий, принципиальный или же напрочь лишенный совести – мои мысли заняты только «холодным» Соколовым. Неправильно, знаю, но ничего не могу с этим поделать. Я снова и снова прикладываю обожженное сердце ко льду, в надежде получить долгожданное облегчение.
Мне было пятнадцать, и я перестала отрицать очевидное. Перестала противиться чувствам. Перестала себя обманывать. И, перестала себя уважать. Я сохранила чувства к человеку, который без стеснения вытирает об меня свои грязные ботинки. Я послушно принимаю его «удары», но продолжаю любить.
– Я не хочу тебя обманывать, – вымолвила я. – Но я снова запуталась... Споткнулась на ровном месте, понимаешь? Снова. Где-то в глубине души, я чувствую, что совершаю ошибку и причиняю боль другим. Я устала спотыкаться, Сема. Сильно устала.
На лицо Семена упала тень. Он замер, даже не моргал. Я предала его. Обидела. Но, так будет лучше для нас обоих. Или троих. А быть может четверых.
Семен пришел в себя молниеносно.
– Знаешь, Злата, в следующий раз смотри под ноги, перед тем как делать шаг, потому что я устал дуть на твои коленки, – ударив кулаком о железный забор, он пошагал к дому.
Я проводила его взглядом и только лишь потом пустила слезы. Они смешались с кровью. После всего пережитого, я начала по-другому относиться к своей особенности. Это не слабые сосуды носа. Нет. Это слезы. Моя душа плачет вместе со мной. Но на тот раз я плакала и чувствовала облегчение. Наверное впервые, я была честна перед собой.
Мне было пятнадцать, и я с грустью понимала, что влюбилась не туда.