-18-
– Даже не думай выходить из своей комнаты. Меньше всего я хочу подхватить от тебя псориаз. В школу тоже не пойдешь. От тебя и без этого все чураются. Даже пацанка твоя не заходит. – Дверь со звуком захлопнулась.
Да уж, тетушка не щадила моих чувств, отметив мою аллергию.
Красные пятна на теле были вовсе не псориазом – это лишь предсказуемая реакция на стресс, который я пережила. Впрочем, пусть это будет хоть псориаз, хоть оспа, главное, что мне не придется ходить в школу несколько дней. За это время я восстановлюсь и постараюсь забыть весь этот кошмар. Надеюсь, что и братство «V» поуспокоится. А пока я пластом лежу на исхудалом матрасе, изучаю потолок, дышу и лишь изредка моргаю.
Как же болит это сердце. Мучает. Колет. Изводит. Этот ненавистный мне орган требует слишком много внимания. Несправедливо. Есть еще много других органов, которые скромно трудятся на благо нашего организма, но не заставляют страдать. А вот сердцем мы любим. Ненавидим. Сожалеем. Ох, не верьте сердцу, оно ошибается в людях. А потом еще долго будет травить тебя чувствами и добивать воспоминаниями.
Я пробыла дома около недели, но так и не испытала желаемого спокойствия. Каждую ночь меня мучали дурные сны. Я просыпалась в холодном поту и ненавидела настоящее. Я не была пожизненно заключенным и смертельно-больным человеком, но жаловалась на жизнь. Да, существовали люди, которые испытывали пущие проблемы, но...
Мне было пятнадцать, и я считала себя самой обиженной на свете.
Красные пятна прошли слишком быстро, они начали исчезать уже на второй день, но мне так не хотелось выходить из дома, поэтому, я всячески расчесывала ноги и руки, продолжив имитировать никому неизвестную болезнь. Морщась от боли, я карябала воспаленную кожу, обеспечивая себе безопасность. Дико, знаю, но другого выхода я попросту не видела.
– Мерси, – грустно сказал Пашка, и уволился на соседний матрас. Он вернулся со школы каким-то опечаленным, но меня больше волновали мои пальцы на ногах. Задрав ноги к потолку, я шевелила короткими обрубками, изображая игру на фортепиано. В причудливой голове играл «Собачий вальс».
– Что еще за «мерси»? Не поняла тебя.
– Поздоровался с тобой, дуреха, – невесело пробурчал братец. – Позорище, даже я испанский знаю.
– Испанский? Это «спасибо», но только по-французски, дубина. Хотя, у тебя и с русским-то туго. Я, ведь, тебе уже миллион раз говорила, чтобы ты возвращался в свою комнату. Всю ночь фанишь, как тухлый барсук.
Братец промолчал, что было крайне удивительно. Кажется, он был чем-то расстроен. Хотя какие у него могут быть проблемы? То ли дело моя катастрофа. Я в один миг лишилась друзей, нажила злейших врагов, а теперь собственноручно уничтожаю себя, уродуя собственное тело.
– Это тебе, – чуть слышно сказал Паша и бросил в меня клочком бумаги. Мне хватило доли секунды, чтобы из беззаботного подростка превратиться в параноидальную психичку.
Кровь застыла в венах. Голова стала бетонной. Проглатывая страх, я развернула чертово письмо, но буквы плыли перед глазами. А когда они соединились в несколько предложений, то перестала дышать.
Ты накройся одЯялом –
Мы искать тИбя не станем...
Но, как только нас увидЕшь,
Приговор себе поТпишешь...
В этот момент, моя надежда, что «братство позабыло обо мне», собрала все манатки в авоську, закинула ее на плечо и хлопнула дверью.
– Откуда это у тебя? – с ужасом прохрипела я, словно болела ангиной. – Где ты взял эту бумажку?
Малец тяжело вздохнул.
– Рыбин попросил передать...
Я, наконец, взглянула на Павлика и оторопела. Под его глазом красовался лилово-синий фингал, он уже начал наползать на верхнее веко. Подскочив с матраса, я ринулась к нему и стала трясти его за хрупкие плечи.
– Кто это сделала? Кто? Это был Рыбин? Признавайся! Это был он?
Кучерявая голова норовила отвалиться.
– Отвянь, бешенная! Не он это! Я с однокашником подрался!
Я отпустила его, но не успокоилась.
– Что произошло?
– Мы на физкультуре были, – хныкал малец. – Васька сказал, чтобы быть мужиком, нужно уметь драться. И Жорке так сказал. Вот мы и вцепились. Только вот у Жорки кулак тяжелее и ноги здоровые, а моя, зараза, подвела, – он нагнулся к колену и принялся натирать его. Совсем как дедушка Федор.
– Так значит, все-таки Рыбин, – с уточнением произнесла я и сползла на пол. – Мерзавец. Какой же он мерзавец...
Рыбин сделал ход. Поставил условия. Он нарочно спровоцировал драку между детьми дабы насолить мне. Так сказать: выкурить из собственного убежища. А я наивно предполагала, что все обойдется. Теперь я не могла сидеть дома, не могла прятаться, иначе все это слишком дорого мне аукнется. Пашке угрожала опасность. Рыбин не смотрел под ноги, когда шел к желаемой цели и, поэтому, мог сильно заиграться. Только вот мой брат не должен в этом участвовать.
– Злата, – робко позвал Паша, – а почему тебя Васька шалавой называет?
Его заявление лишило меня дара речи. Что, простите?
– Это потому, что ты в детстве с разными игрушками спала? – предположил он. – Тогда у нас пол класса тоже шалавы?
Мне было пятнадцать, и я не имела вести конструктивную диалоги с младшим поколением. Не умела сглаживать правду, которая в действительности омерзительна. Не умела надевать маски безразличия, а только всем своим видом демонстрировала, как была ошарашена.
Я могла биться об стену, кричать, плакать, проклинать эту жизнь, визжать, кусаться, но не могла оставаться дома. Теперь точно не могла. На этот раз Рыбин попал в самое уязвимое место. Он выиграл только раунд, но борьба продолжается. Я не намерена терпеть его выходки. А если даже их придется терпеть, то это будет только моя ноша. Моя, и ничья больше.
***
После бессонной ночи, я медленно ковыляла в школу, надеясь на спокойный и умеренный день. Что ж, это было полной глупостью, потому что, как только я отошла от дома, за моей спиной появились Рыбин и Саша. Казалось, они ночевали под моими окнами и только ждали, когда я выползу из своей избушки.
К опасности нельзя привыкнуть, но можно приготовиться.
– Знаешь, Сокол, – демонстративно громко говорил Вася, – правило, запрещающее истреблять заразных – ужасно. Ты только посмотри, как они мучаются при жизни.
Игнорируя их издевательский смех, я продолжала вышагивать по дороге, смиренно опустив голову.
Поверить не могу, что попойка на речке обернется для меня таким кошмаром; что перевернет мою жизнь с ног на голову; что лишит самого родного и покажет истинную натуру того, кто когда-то казался родным.
Так всегда. Совершив множеств ошибок и даже заплатив за это самой дорогой монетой, ты все-равно возвращаешься к заглавию, которое гласит: «Это твоя ошибка. Твоя вина». Никто не заставлял меня крутить хвостом перед лицами Соколовых. Никто не заставлял меня отказываться от них. И, никто не заставлял меня отмечать праздник в компании Рыбина. Смерть дедушки не стала точкой в этом беспределе, напротив, это была стартовая лента, которую, оступившись, сорвала только я.
– Как дела? – Поравнялся со мной Рыбин. – Получила мое письмо?
– Ты про тот скверный набор ошибок? Да, получила.
Понятия не имею, почему начала дерзить ему, да и вообще – отвечать. Наверное, лучшая защита – это нападение.
– Мы соскучились, Заразная, – Передо мной выпрыгнул, как никогда веселый Саша. Я не узнала его. Его глаза светились безумием, а на лице играла не менее безумная улыбка. С каждым днем, он все больше походил на Рыбина. Такой же хамоватый и вульгарный.
– Это не взаимное чувство, – буркнула я, чувствуя, как скручиваются внутренности. Мышцы заныли от боли – так сильно я напряглась.
– А мы для тебя сюрприз приготовили. Глянешь? – подпрыгивал Рыбин.
– Да, не сюрприз, а мечта, – подначивал Саша.
– Ты так долго болела, поэтому, нам захотелось сделать тебе приятное.
– Обещаю, ты расплачешься, – хитро улыбнулся Саша.
– От счастья, конечно же, – поправил Рыбин.
– Почему именно я? – этот вопрос давно крутился у меня на языке.
Рыбин состроил обиженное лицо.
– Потому что мы любим тебя, забыла?
Из моего рта вырвался нервозный смех.
– От такой любви птицы дохнут, Рыбин.
– И не только.
Ненависть сожгла меня изнутри. Не знаю, был ли это намек, но я восприняла это как очередное признание. Рыбин повинен в смерти моего дедушки. Это был он. Нет, это точно был он. Сколько же я буду это терпеть?
Я пропустила поворот на школу, сворачивая к дому Рыбина.
–Эй, школа в другой стороне, Заразная.
– Я знаю, – обогнув Сашу, я нарочно задела его плечо. – Я иду не в школу, а к тебе, Рыбин. Твой отец дома?
Улыбка спала с его лица.
– Что ты мелешь, дура? Не смей приближаться к моему дому.
– Не волнуйся. Зараза к заразе не липнет.
– Стоять, я сказал!
– Да пусть идет, Рыба, – пробурчал Саша. – Чего ты боишься?
Да, чего же ты боишься, Рыбин?
Мерзавец помедлил с ответом.
– Ничего. Пусть валит, – сплюнув себе под ноги, он наградил меня угрожающим взглядом и пошагал в обратную сторону.
Я не собиралась жаловаться на Рыбина. Точнее, передумала. Был слишком большой риск. Да и какой в этом смысл, когда участковый – папаша Рыбина, ничего и слышать не хочет от том, что его сыночек был в тот день на дамбе. Он покрывает его. И неспроста, ведь? Значит, ублюдок виновен.
Сделав несколько кругов вокруг «милицейского» дома, я направилась в ненавистную школу. Влажность, наполнявшая воздух, душила. Колючая форма прилипла к телу – отвратительно. Впрочем, как и начало сегодняшнего дня. Единственное, что поистине могло спасти ситуацию, так это мои примирение с ребятами. Откровенно говоря, я всерьез соскучилась по Нине. Я скучала по Семену и по его глупым шуткам, как когда-то скучала по армейским байкам дедушки. Я наблюдала за радостными лицами ребят, но не могла порадоваться вместе с ними. Это как есть лимон без сахара – никой сладости, только лишь кислое настоящее.
Перед входом в школу, меня встретил Пашкин одноклассник – Жора.
– Злата, беда! –кричал он, несясь мне навстречу. В отличии от Паши, его лицо было чистым, без побоев.
– Что случилось?
– Павлик за школой! Дерется!
– Опять?! – опешила я. – Где именно? Показать сможешь?
Пока я догоняла мясистого Жору, то уже успела придумать несколько наказаний для братца. Этот мелкий сорванец не отделается простым выговором. Я свяжу его резинкой от его же трусов, утоплю в бочке с головастиками, а потом закопаю, как ту восьмипальцую ведьму. Какой же он несносный!
Зайдя в местную курилку, я осмотрелась.
– Ну и где они?
– Мы здесь. – Два предводителя братства «V» показались из-за угла. – Молодец, Жорка, – кинув мальцу пакет с конфетами, Рыбин расплылся в самой отвратительной улыбке, которую только можно представить.
Лениво потянувшись, Саша скрестил на груди руки. Весьма неоднозначная реакция на приближающееся шоу. Если ему наскучили эти потасовки, так зачем он в них участвовал?
Что ж, теперь нас было четверо – самодовольный Рыбин, утомившийся Саша, дерганная я и иссиня-черный ворон, который усевшись на мертвое дерево, прокаркал: «Давайте, рвите ее на куски, а я растаскаю остатки!»
– Как прошла беседа? – спросил Рыбин. Его веко подклинивало от злости. Уверена, он просто сгорал от желания переломать мне шею.
– Я не разговаривала с твоим отцом, если ты об этом.
– Да? А что так? – заметно расслабившись, он медленно продвигался ко мне, пиная камни да окурки. – У тебя, наконец-то, стали появляться мозги?
– В отличие от тебя, у меня они всегда были.
– Лгунья, – хохотнул он, – иначе бы ты здесь сейчас не стояла.
Я открыла рот, но ничего не сказала. К сожалению, он был прав.
– Проклятье, хватит болтать, – изнемогающе задрав голову, Саша обратился к серому небу. – Что там с сюрпризом?
Сюрприз? Я и забыла про их очередную угрозу.
Мне было пятнадцать, и я навсегда возненавидела неожиданные подарки.
– Сейчас-сейчас, – иронично оживился Рыбин и принялся копаться рукой в кармане. Я была полностью уверена, что сейчас он достанет дохлого воробья или еще какую-нибудь птицу, но сильно ошибалась. – А вот и сюрприз, – на этих словах в мои глаза попала перцовая жидкость. Сволочь, он снова воспользовался баллончиком, только на этот раз, Саша не спешил спасать меня.
Упав на колени, я схватилась за лицо и принялась глотать последние глотки свежего воздуха, предполагая дальнейшую агонию, которая наступит чрез раз, два...
– Три, – издевался Рыбин. – Три лучше и тогда вся жидкость проникнет тебе в кожу. А потом я услышала его дыхание возле своего уха. – Тебе нужна помощь? У меня есть вода.
– Гори в Аду, – хрипела я, чувствуя себя слепым кротом. Глаза жгло, казалось, они вот-вот вытекут мне в ладони.
Даже сквозь собственные всхлипы, я услышала жадные глотки.
– Ммм. Холодненькая. Хочешь? Просто попроси.
– Да ты то еще дерьмо, Рыбин, – с весельем приговаривал Саша. – Сначала – мучаешь, потом – помогаешь. Ты еще пожалей ее!
Жгучая смесь проникла в легкие и устроила там настоящий пожар. Я закричала. А точнее – заскулила. Так жалобно, что разорвала собственное сердце. Мне стало жаль себя. Искренне. До слез. Такие муки мне не по силам.
– Неприятно, правда? – продолжал Рыбин, гладя меня по спине грубыми пальцами. – Мне тоже было неприятно, когда ты обижала меня. Понимаешь, я не хочу ругаться, Злата. Я хочу жить в мире. Только вот ты, этого явно не желаешь.
Я бы не ответила ему, даже если бы могла. Единственное, что мне сейчас хотелось, так это нащупать ближайший камень и разбить подонку голову. Впрочем, треск действительно послышался, только это была не голова, а стекло. Кто-то разбил школьное окно. Я поняла это по стеклянному дождю, который посыпался на землю.
– Что это? – удивленно спросил Саша.
– Не знаю. Пойдем, глянем.
– А как же она?
– Да куда она денется? Максимум, доползет до ближайшей лавочки. Погнали.
Они ушли. Где-то неподалеку слышались возмущенные крики учителей и учеников. Тот, кто разбил это долбанное окно был как никогда кстати.
В позе слепого щенка, я перебирала руками сырые окурки и прочий мусор. Что я искала? Не знаю. Каплю воды, наверное. Ну или гранату, чтобы выдернуть чеку и расквитаться со злейшими врагами.
Неожиданно сильные руки подхватили меня за талию и подняли над землей. Кто-то уносил прочь ноги, вместе со мной. Так лихо, словно я ничего не весела. А еще, этот кто-то явно не объезжал ямы, потому что меня трясло, как в старой телеге.
– Привет, свинюшка.
Ну спасибо тебе незнакомец, своровал меня да еще свиньей назвал.
– Ты кто? – визжала я, хватаясь то за его уши, то за шею.
– Я? Бери бумагу и записывай, – парень явно задыхался от бега, но все-равно отвечал: – Я – самый долгожданный подарок судьбы, ускользающее из твоих рук счастье, несбыточная мечта, я тот, кто улыбнулся солнцу, и оно засияло, сечешь? И вообще, мое имя слишком известно, чтобы его называть.
– Постой-ка, – мои руки коснулись его лица, а следом, головы.
– Эй! Аккуратно с кепкой! Упадет, ведь! А я как бы немного занят!
– Сема? – моментально осенило меня.
– Молодец! Держи леденец! Правда, он в кармане и немного подтаял...
Я испытала невероятное облегчение, несмотря, на то, что была близка к потере сознания. Сема снова это сделал – появился из ниоткуда и спас меня.
Поток ветра, растрепавший мои волосы, был наглядным показателем насколько Семен был быстр. Меня трясло от злости, трясло на кочках и от волнения. Романтичнее момента мой мозг и придумать не мог, только если бы я не была подкинута в воздух и не упала бы в дурно-пахнущую воду. Школьная форма намокла и тянула на дно, так же, как и километровые волосы.
После нескольких окунании, коварные чары Рыбина поутихли, и я смогла открыть глаза. Яркий свет приказал мне закрыть их снова. Мы договорились только через пару попыток.
Семка стоял по колено в грязном пруду и наблюдал за надувшимися от воздуха трениками. Я же ощущала, как горит моя кожа и «аромат» тухлой воды, с нотками забродившей тины в композиции с полудохлой рыбой, а еще смердящее илистое дно, в котором мои ноги утопли по щиколотку. Мерзость.
– Здесь нас не найдут, – начал Семка, довольно уткнув руки в бока. – Ну и адреналинчик! Класс, да? Это я разбил окно. Отвлекающий маневр, все дела. Не думал, что ты такая тяжелая, на вид так грамма два. Ну да ладно, здорово побегали. Ты видела лица этих дубин, когда я забрал тебя? Ах, ну да, ты ничего не видела, но это было лучшее зрелище. Кажется, мой брат был таким разочарованным, только когда узнал, что деда Мороза не существует. Хотя нет. Когда мама выкинула его коллекцию червяков, он был пуще расстроен. Черт, какой же он болван! Как можно сожалеть о червяках и при этом вспарывать брюхо родному отцу? Дикая бредятина.
Сердце колотилось. Уши заложило. Все что говорил Семен не имело никакого значения, я думала совершенно о другом. О том, о чем бы здравомыслящий человек никогда бы не подумал, стоя в протухшей в воде, да еще с ожогами на лице.
Но, мне было пятнадцать, и...
– Эй, Злата, ты в порядке? Чего ты так уставилась?
Ах, чего я уставилась? Чего уставилась?! Эта фраза не престает меня преследовать.
Вычеркнув из своей жизни такие понятия как «логика» и «здравомыслие», я ринулась вперед и вцепилась губами в своего спасителя. Воспаленные губы коснулись чего-то мягкого, прохладного и влажного. Парень оторопел от такого действия и на время попросту застыл.
Ну а что? Ведь, мы уже целовались, а поцелуев много не бывает. Да и Сема заслужил. Вопрос только – это ли награда для него?
Мне было пятнадцать, и я целовалась. Второй раз. Единолично и без участия партнера. Я помилую себя за это лет так в тридцать, потому что мне было пятнадцать и класть я хотела на свод правил, которые правильные девочки, зазубривают с малых лет, как «Отче наш». И пусть за этот грех меня больше не допустят в Рай – чихать. Меня облили ядовитой смесью, назвали свиньей, окунули в зловонные помои – какие ж тут манеры? Какое ж тут целомудрие?
Первым отпрянул Сема. Одним движением руки он убрал мой поцелуй со своих губ, отчего любимая родинка перестала блестеть. Я поникла. Упала с небес. Как ледяной град на голову посыпалась вся моя мнимая уверенность, провоцируя неприятную боль в висках.
Соколов выдохнул. Банально выпустил воздух, и больше ничего. Задумался. Кажется, о бесконечном двигателе. Усмехнулся, покачал головой и несколько раз выругался себе под нос. И, наконец, посмотрел на мое пылающее от стыда лицо.
– Если это было «спасибо», то я немного не расслышал. Спорим, ты засачкуешь повторить это снова?
***
С большим усердием, я выжимала белые гольфы, которые стали серо-зеленого цвета. Кожа покрылась мурашками. Туман рассосался, а только показавшееся солнце, несправедливо поторопилось спрятаться за горизонтом. Мы сидели на берегу пруда, восстанавливали силы и задумчиво молчали.
Первой начала я:
– Так значит, ты больше не злишься на меня? – я украдкой поглядывала на Семена, так как сильно смущалась.
Облокотившись на локти, Семка скинул с себя мокрые кроссовки.
– Смеешься? Злиться на тебя, Злата, тоже самое, что сердиться на младенца, за то, что гадит в штанишки.
– Да уж... Я действительно облажалась.
– Ой, только не загоняйся. Ты сама придумаешь себе высокие рамки, а потом сама же не в силах из них выйти. Все не так плохо.
– Не так плохо? – возмутилась я. – Ты шутишь? Твой брат затравил меня, как постельного клопа!
– Уверен, в глубине души он этого не хотел.
Гольфы выпали из моих рук.
– Ушам своим не верю – ты защищаешь его?!
Семка помедлил с ответом, а потом принялся натирать переносицу, словно не желал отвечать.
– Он мой брат, Злата. Я всегда буду искать повод, чтобы оправдать его. Даже самый крохотный.
Эгоизм взял надо мною вверх.
– Ах так? Может, тогда и Рыбина оправдаешь? Возьмешь огромную лупу и рассмотришь этот крохотный повод?
Он невесело хохотнул. Последние лучики заката пробежались по его красивому лицу.
– Понимаешь, из любого навоза можно слепить конфетку. Но, это будет конфетка из навоза. Так что, Рыбину ничего не поможет.
Я принялась нервно теребить кулон на шее, и Семен это заметил.
– Помнишь, ты расстроилась, когда думала, что потеряла его? – спросил он. Я кивнула, не понимая, к чему он клонит. – Так вот, твое золото оставалось всегда при тебе и остается до сих пор. Правда, оно хромает на одну ногу и придумывает дурацкие стишки. Пашка – твое золото, Злата. Наша семья – наше богатство. Я не могу так просто отказаться от брата, только потому что у него поехала кукуха. Не могу.
Ох, Сема лихо перевел тему в нужное русло. Да и гневаться на человека, который вызволил тебя из лап жестокого братства – глупо. Несправедливо. И, поэтому, я выбрала молчать.
Впрочем, с человеком, который заставил тебя ожить, хоть на долю секунду, даже молчание превращается в нечто особенное. Оно увлекает своей новизной. Загадочностью. Неизвестностью.
– Что это? – спросил Сема, коснувшись красного островка на моей коже.
– Аллергия.
Я поникла. Всем своим видом я олицетворяла жалость и безысходность.
– А вот и нет, – улыбнулся Сема. Любимая родинка увеличилась в размере. – Это карта. Нет, это точно она. Просто не каждый сможет ее расшифровать.
Его пальцы блуждали по моей руке, отчего хотелось хихикать, но я держалась.
– Вот это «Остров надежд», - продолжал он, изучая воспаленные блямбы. Его холодный палец завис на самом большом пятне на предплечье. – А это «Обитель дурных мыслей». Вот, «Земля запрещенных мармеладок и апельсинок», «Логово чертей», где скопились все страхи, «Место для слюнявых собак» и... «Рай». Хочешь, я отвезу тебя туда, Злата?