Коварная ложь

                           Глава 54
                            Эмери
«Поскольку я не получила записки этим утром, и вчера, и позавчера, и позапозавчера... я решила проявить инициативу и оставить записку тебе.
Прежде чем ты спросишь, нет, я не вернусь к тебе.
Эмери.
P. S. Ты скверный стежок, который я не могу переделать. Как я ни пытаюсь распутать нас, все становится еще запутаннее, чем в начале».
Желчь подкатила к горлу.
Я выпила полбутылки воды, надеясь, что это уменьшит тошноту.
Нет.
Еще четверть часа, и я выверну свой пустой желудок на пол.
Я чувствовала себя так с того момента, как поняла, что Нэш восемь лет хранил гроссбух, который мог спасти моего отца. Я перебрала все сценарии, пытаясь оправдать это, но Потолок всегда докапывался до сути.
Я попробовала еще раз.
– Может, он считал, что папа участвовал в скандале?
Потолок: Ты хуже заезженной пластинки. Ее, по крайней мере, можно отключить. Позволь мне на этот раз сказать помедленнее: он привел тебя к твоему отцу. Зачем ему делать это, если он считал твоего отца виновным?
– Может быть, он потерял гроссбух перед этим?
Потолок: Серьезно? Опять? Ха, люди теряют девственность или ключи от машин. Нельзя потерять доказательства громкого мошенничества, только если не сделать это специально. Поскольку ты крайне тупа, разреши разъяснить тебе это: я говорю об уничтожении доказательств.
– Может, он хранит его, чтобы спросить меня, что с ним делать?
Потолок: И за почти восемь лет, что он у него был, он ни разу не спросил у тебя, что ты хочешь делать с ним? Хотя не отвечай. Ты разговариваешь с неодушевленными предметами. Не исключено, что у тебя были галлюцинации о разговорах с Нэшем.
– Если он невиновен, я не должна была оставлять то письмо у его двери. Он не появился на нашем свидании, так что я даже не могла расспросить его о гроссбухе, как планировала. Потом, когда я звонила ему тысячу миллионов раз, он перенаправлял меня на голосовую почту. И он уже несколько дней не приносил мне ланч и записки.
Мои эмоции не вмещались в одно слово, и я не распечатывала новые футболки с тех пор, как он исчез. Я носила простую белую футболку, чувствуя себя настолько не в своей тарелке, что это казалось почти унизительным.
Если верить офисным сплетням, Нэш с Делайлой были в Сингапуре на деловой встрече.
Я верила в это... пока не заметила Делайлу вчера идущей по коридору с чашкой кофе в руке. Когда я спросила ее о Нэше, она выглядела удивленной тем, что я не видела его, упомянув, что он вылетел раньше нее, и она его с тех пор тоже не видела.
Я проверила рейсы всех местных аэропортов, потом – аэропортов штата. Каждый прямой рейс и все рейсы с пересадками из Сингапура за последние пять дней.
Потолок: Очевидно, он тебя избегает. Он заслужил ту записку.
Я едва волочила ноги по ковру. Еще немного, и протру о него подошвы. И все же, когда в дверь постучали, я ринулась к ней и распахнула ее настежь.
Нэш.
Облегчение окатило меня потоком. Безжалостное, врезавшееся в тело, затащившее на глубину и поволокшее туда, куда мне не хотелось.
Он помахал листом бумаги, выглядя более измученным, чем обычно. И, откровенно говоря, слегка несвежим. Его взгляд упал на мою футболку, ничего не нашел там и вернулся к моему лицу.
Нахмурившись, он поджал губы.
– Прежде чем ты заговоришь, я написал тебе письмо. Кстати, это было до того, как я получил твое, но я по-прежнему готов подписаться под каждым словом. Я хочу видеть твое лицо, когда ты прочитаешь его.
Я окинула его взглядом, подмечая мятую рубашку, отсутствующий пиджак и брюки без стрелок.
Я закусила нижнюю губу. Я хотела его даже в таком виде.
Вздохнув, я выдернула письмо из его пальцев и просмотрела первую строчку.
«Ты испорчена».
Письмо ненависти?
Я вздернула подбородок.
– Ты серьезно?
– Хочешь, чтобы сначала я показал его редактору? – Кажется, он был слегка расстроен, глаза покраснели от недосыпа. – Давай же, просто прочти. – Он провел рукой по волосам. Один раз. – Прошу.
Именно его рука в волосах заставила меня уступить, но «прошу» – укрепило в решении. Я вновь опустил взгляд и прочла:
«Ты испорчена.
Ты разговариваешь сама с собой.
Ты разговариваешь с небом.
Ты знаешь слова, которые для большинства ничего не значат.
Тебя не волнуют слова, которые имеют значение для всех остальных.
Ты более сурова к себе, чем к другим.
Ты любишь тьму больше, чем свет.
У тебя слишком большое сердце, и ты делаешь глупости, давая еду и кров незнакомке, чтобы она могла окончить университет.
Ты больше любишь мелочи.
Ты веришь в магические слова, но все же не веришь в судьбу.
Ты так зациклена на звездах – есть они на небе или нет, – но, черт возьми, если откровенно, небо может быть полно ими или оставаться совершенно пустым, я все равно буду смотреть на тебя.
Ты испорчена, но ты идеальна. Конечно же, в слово «идеальна» ты тоже не веришь.
И если я могу сделать для тебя что-то, так это не спасать тебя – от себя или от меня.
Ты более чем в состоянии сделать это сама.
Я бы дал тебе возможность смотреть на тебя моими глазами. Ты бы увидела, что ты не гроза. Ты – молния в грозу. То, что пробивается сквозь облака и сияет ярче всего.
Тогда ты бы поняла, за что я тебя люблю».
– Нэш, – начала я, не уверенная, что сказать. Я изо всех сил пыталась найти слова, сглатывая душившие меня эмоции. Его пальцы потянулись к письму, когда все, что я хотела, это схватить его, вставить в рамку и сделать этот лист своим.
Я отпустила его потому, что оно рвалось в моих руках, опустошало меня.
Мой взгляд отказывался отпускать его. Оно казалось лучшим воспоминанием, тем, которое прокручиваешь постоянно, пока все не начинает напоминать о нем, становясь дежавю.
Нэш нарушил тишину с раздражающей самодовольной улыбкой.
– Ага.
– Прошу прощения?
– Просто хотел видеть твое лицо, когда ты прочтешь это. Ты все еще любишь меня.
– Все еще? – Я покачала головой. – Я никогда не говорила, что люблю тебя.
– Говорила. Не словами, но поступками. Ты столько значений придаешь словам, но иногда то, что ты делаешь, говорит больше, чем то, что ты говоришь. Увидимся завтра, Тигренок. Это дерьмо скоро закончится.
Потолок: Видишь? Я говорил тебе, что он тебя не избегает. Ты не должна была писать ему ту записку. Иногда ты можешь быть такой засранкой.

                             Нэш
Делайла вошла в пентхаус на середине моего разговора с Шантильей. Я бросил на нее взгляд и вернулся к истеричке напротив.
Она заправила красную прядь за ухо.
– Мы так тесно работали последние две недели.
– Да, – протянул я. – Ты, я и еще четверо.
Она развела ноги в приглашении. Она действительно думает, что я не помню, как она пыталась приставать ко мне?
Ее пальцы провели по ключице и коснулись ожерелья на шее.
– Я видела, как вы смотрели на меня.
– Только когда прихожу в ужас при виде того, как быстро вы тратите миллионы долларов бюджетных денег. – Я откинулся в кресле и вынул несколько документов, чертовски измученный этим днем. – Кроме того, я не стану снова просить тебя свести ноги. Мне сидеть в этом кабинете еще три часа, а твоя киска смердит, как рыбная лавка.
Чего она не понимала, так это что мне не нужен был тот, кто кивает каждый раз после того, как киваю я. У меня для этого была тень, и она уж точно нравилась мне больше, чем Шантилья.
Делайла откашлялась и опустила Роско. Он кинулся к своей кровати с балдахином.
Шантилья вскинула подбородок, щеки вспыхнули, как будто она только сейчас заметила, что мы не одни.
– Я должна проверить кое-что... на другом этаже.
– Да уж проверь. – Я жестом велел ей уйти.
Она метнулась в обход Делайлы и захлопнула за собой дверь. Роско вскочил, взвизгнул и припал к ногам Делайлы, просясь на руки.
Нагнувшись, она подобрала его.
– Выглядишь, как дерьмо.
Да, и ты знаешь почему, засранка.
Я рассказал ей обо всем письмом прошлой ночью, избавив ее от всех компрометирующих подробностей, но достаточно, чтобы она поняла суть.
– Заткнись. – Я лгал. – Меня тошнит от твоего хладнокровного монстра. Шантилья зажала меня в угол этим утром, чтобы поговорить о бюджете. Она простудилась, Делайла. Оно кашляла мне в лицо, Делайла. Я впитывал ее простуду. Знаешь, на что это похоже? Могу продемонстрировать.
– Мне кажется, ты слишком часто повторяешь мое имя.
– Мне кажется, ты не чувствуешь.
Мы игнорировали тему, поскольку сорок восемь часов, предусмотренные штатом Северная Каролина, я провел в федеральной тюрьме. Если бы у меня был рабочий телефон, я бы позвонил Делайле, чтобы она вытащила меня оттуда.
Но у меня его не было.
И я выслушивал непрекращающиеся вопросы Брендона, не произнося ни слова.
«Вы знали об «Уинтропском скандале» до того, как ФБР и Комиссия начали официальное расследование?
Как вы связаны с Вирджинией Уинтроп, Бальтазаром Ван Дореном и Эриком Картрайтом?
Мы заметили вас на ужине в честь помолвки Бальтазара и Вирджинии. С вами была ее дочь. Сказали бы вы, что вы близки с ней? Знала ли она о «Уинтропском скандале» до его начала?
Мы можем не преследовать вас, Нэш. Заключите с нами сделку. Что скажете?»
Если бы дело касалось только меня, я мог бы справиться с давлением Комиссии. Фика проделал хорошую работу, скрывая мои следы, а дела об инсайдерской торговле трудно доказуемы. Но засранец преследовал маму и Эмери.
Инстинкт подталкивал пустить в ход кулаки, но в прош лом это всегда кончалось плохо. Хорошо, что у меня было нечто получше кулаков. Гарвардский юрист на ставке.
Я выпалил:
– Делайла, мне нужна услуга.
– Насколько отчаянно ты нуждаешься в ней? Вздохнув, я закрыл ноут и сложил руки домиком.
– Чего ты хочешь?
– Хм... – Она постучала по губе кончиком пальца. – Сначала скажи, насколько ты отчаялся.
Я пялился на нее, пока она не заерзала под моим взглядом. Но даже тогда она не смягчилась.
– Отчаянно, – прошипел я, зная, что она будет играть со мной в отместку.
Я заслужил это, заставив ее проделать всю работу по Сингапуру впустую. Но это мне все равно не нравилось.
Улыбка расплылась по ее лицу. Она выглядела, как менее зеленый отпрыск Гринча.
– Я хочу, чтобы ты поцеловал Роско в губы и сказал ему, что вел себя, как несносная задница. – Она протянула его мне. – Скажи ему также, что считаешь его милым.
Я не шелохнулся.
– Я этого не сделаю.
– Можешь сделать себе одолжение сам. – Она демонстративно пожала плечами и взглянула на меня с сочувствующей гримасой. – Я слыхала, самообслуживание нынче в моде.
– Ты задница, и вовсе не милая. – Я схватил Роско, поднес крысу к лицу, посмотрел в его гребаные глаза-бусины и сказал:
– Ты выглядишь так, словно кто-то побрил телепузика и приклеил ему на макушку поношенный парик, – Делайла закашлялась, – и, полагаю, ты милый. Прости, чувак.
Я склонился вперед, задавшись вопросом, не попал ли я в другое измерение, замаскированное под ад. Чего я только не делал ради Эмери Уинтроп. Проклятие. Как будто обладая шестым чувством, Роско тоже потянулся вперед.
А потом он. Укусил. Меня.
За нос.
Для столь крошечного существа у него были острые как бритва зубы. Кровь потекла по моим ноздрям. Я отпустил крысу, позволив ей упасть мне на колени и спрыг нуть. Он подошел к своей постели, обошел собачье одеяло и свернулся калачиком.
Когда я уставился на него, он гавкнул. Дважды.
Я показал ему средний палец и сосредоточился на Делайле.
– Теперь, когда установлено, что мы с твоей бешеной собакой не любим друг друга, мы можем, мать его, продолжать?
Она выдернула из стола несколько бумажных платочков и бросила их мне, ничуть не скрывая веселья.
– Я знаю, что сейчас должна выглядеть серьезно, но я совсем не обеспокоена. Откровенно говоря, хуже всего то, что ты все эти годы скрывал от меня. Я могла бы помочь тебе раньше.
Я читал между строк и увидел ее вопрос, но проигнорировал его. Вместо этого я выложил ей все, начиная с кражи гроссбуха, включая попытку сжечь его и заканчивая созданием этой компании на деньги, полученные в результате инсайдерской торговли.
Делайла вздохнула, села за стол и запустила ноутбук.
– У меня есть хорошие новости и плохие. С какой начать?
– С плохих.
– Конечно же, – пробормотала она, несколько раз щелкнув мышкой. – Максимальный срок за инсайдерскую торговлю – двадцать лет.
– Я знаю. У меня есть «Гугл».
Она проигнорировала меня.
– Хорошая новость – на самом деле средний срок составляет чуть больше года, обычно – в уютном загородном клубе, если вы достаточно богаты. При хорошем поведении обычно отбывают половину срока. То есть нам придется иметь дело с шестью месяцами.
– Это мне по плечу.
– Вероятно, тебе не придется. – О на закрыла ноут и пристально посмотрела на меня. – Я думаю, ты избежишь этих шести месяцев, если согласишься дать показания и заплатишь максимальный штраф, который составляет пять миллионов долларов.
Это стоит каждого цента, если заставит Брендона прекратить преследовать маму и Эмери.
– Считай, сделано.
Она вынула телефон и принялась набирать сообщение, продолжив:
– У меня есть друг, который специализируется на мошенничествах. Она может ходить с тобой на встречи как твой адвокат. Если хочешь, я буду там.
– Хочу, – оборвал ее я.
От ее мягкой улыбки я закатил глаза.
– Для моральной поддержки?
– Чтобы носить еду. Люди менее склонны набрасываться на других, когда сыты.
– Конечно, – протянула она. Улыбка не сходила с ее лица. – Давай оставим эти оправдания. Мы можем изложить условия соглашения до встречи, включая конфиденциальность, чтобы все это не стало известно желтой прессе.
– Почему ты так уверена, что меня не посадят?
– Ты действительно тянешь максимум на шесть месяцев. Это твоя позиция на переговорах, так что Комиссия мало что может потерять, но много выиграть. Не говоря уже о перспективах. Брендон целеустремлен и амбициозен. Он хочет пробиться повыше, чем работа в Комиссии. Ему это не удастся, если он арестует Золотого мальчика Северной Каролины, но он сделает это с помощью показаний анонимного осведомителя.
– Я сделаю карьеру этому ублюдку, – пробормотал я.
Я заплачу штраф в пять миллионов долларов.
Брендон Ву получит карьерный взлет всей своей жизни.
Мне следовало бы быть более обеспокоенным, но этого не было.
Это был всего лишь еще один шаг к тому, чтобы вернуть Эмери.