Коварная ложь

                            Глава 27
                             Эмери
В моем животе заработал мотор. По крайней мере, звучало это так.
Симфония ворчания снова загрохотала, вызвав цепную реакцию поворачивающихся голов в общественном автобусе. Я хотела позаботиться об этом, но очередной долгий день в художественной галерее в поисках статуи Сизифа оставил меня слишком опустошенной.
Сегодня я нашла сразу две статуи в одной галерее. Обе обладали необходимым Нэшу страданием и камнем на плечах, но тогда как один символизировал поражение, другой изображал успех.
Мои ноги вынесли меня в пустой коридор, как только я увидела последнего, зная, что должна зарезервировать Поверженного Сизифа после того ада, который Нэш обрушил на меня, и зная, что не сделаю этого.
Я спряталась в тени, пока не пришла в себя, удивленная тем, как сильно подействовала на меня статуя. Автопилот привел меня к куратору. Я попросила зарезервировать статую на пять недель. Даже пытка водой не смогла бы заставить меня вспомнить, как я шла к автобусной остановке, поднималась по ступеням и садилась. Даже сейчас на меня по-прежнему действовало само искусство.
Автобус свернул к следующей остановке. Я позволяла своему телу раскачиваться в такт движению. Четырехлетний ребенок в лавандовой футболке, усыпанной желтыми сердечками, врезался меня, словно бампер авто. Она устроилась на ярко-синем пластиковом сиденье рядом со мной, вытащила из своего желто-белого рюкзачка батончик мюсли и предложила его мне.
– Твой живот громко урчит. – Она помахала перед моим лицом пухлыми пальчиками с батончиком в них. Было похоже на вертящую хвостом собаку. – Мой любимый батончик.
Вот во что превратилась твоя жизнь, Эмери. Двадцать два года изысканного этикета, подготовительные школы и высшее образование довели тебя до жалости и милосердия четырехлетки, надевшей футболку задом наперед.
– Спасибо, дорогая.
– Лекси.
– Спасибо, Лекси. – Я взяла батончик мюсли, но тайком сунула его обратно в ее рюкзак вместе с одним из клетчатых плюшевых мишек, которых я сшила для Стеллы.
Облегчение медленно разлилось по моему телу. Я откинулась назад, наконец отпустив «сизифову задачу» Нэша. Последние две недели я провела в разъездах от одной художественной галереи к другой в поисках статуи, которая подходила бы к описанию Нэша.
Эти поездки привели меня слишком близко к Блайт-Бич, где жил папа. Меня подмывало навестить его, но я не сдавалась.
Я никогда бы этого не сделала.
И тем не менее я тосковала так, как не должна была, и притворялась, что не тоскую, потому что, конечно же, я была талантливым лжецом. Последние шесть часов письмо от Вирджинии лежало в моем почтовом ящике, непрочитанное. Оповещение дразнило меня всякий раз, когда я проверяла свой телефон в ожидании сообщений от Бена.
Голодные спазмы продолжали свое безжалостное наступление. Я наблюдала, как девочка делится батончиком мюсли со своей матерью. Я представила себе, будто опять вернулась в начальную школу. Рид однажды проболтался Нэшу, что Вирджиния никогда не дает мне денег на обед и не дает еду с собой.
«От обедов у хорошеньких девочек появляется толстый живот, который растет, пока они не перестают быть хорошенькими, – говорила она, – разве ты не хочешь быть красивой, Эмери?»
Нэш каждый день подходил к нашему столику с коричневыми пакетами ланча, которые ему собирала Бетти. Он никогда ничего не говорил, когда отказывался от своего обеда ради меня, но всегда зачеркивал записки «Я люблю тебя», которые оставляла ему Бетти, нацарапывал что-то нелепое на обороте и засовывал их обратно в пакет.
«Если бы существовали сны в режиме мультиплей, в чьих снах ты хотела бы играть? Своих или Рида? Нэш».
«Ма вчера купила упаковку с восемнадцатью парами носков. Папа сказал, что не знает никого, кому нужны бы были восемнадцать одинаковых пар носков. Я сказал ему, что всякий раз, когда мама теряет носок, он перерождается в крышку от пластикового контейнера.
Затем я спросил себя, почему у нас больше крышек, чем контейнеров. Я знаю, ты крадешь их, чтобы рисовать на них истории. Дай мне один, чтобы я подарил его маме на День матери, и будем в расчете.
Нэш».
«Ты когда-нибудь радовалась больше тому, что вас куда-то не позвали, чем тому, что позвали? Например, если бы Вирджиния когда-нибудь попросила тебя пойти на благотворительный вечер с сотней ее ближайших врагов, а потом отменила свое приглашение, – разве ты не отпраздновала бы это дерьмо гребаной тонной пакетов с алкогольным соком?
Нэш».
«Люди делают пластические операции, чтобы изменить тело, в котором они родились, но что, если бы мы могли изменить нашу личность? Если бы какой-нибудь хирург подошел к тебе и сказал: «Я могу препарировать ваш мозг. Время восстановления – примерно такое же, как при тонзиллэктомии, и это совершенно безопасно» – ты согласишься?
Без обид, подруга, но я бы сделал Вирджинии пересадку личности и новые батарейки для сердца. Думаешь, она позволит маме отдохнуть после удаления миндалин? Да, я тоже не думаю.
Нэш».
«Вчера видел хозяина, играющего со своим котом лазерной указкой. Ты только подумай. Раньше лазеры были огромным гребаным прорывом в науке, а теперь какой-то тупой любитель кошек в дизайнерской вязаной шапочке использует его, чтобы дразнить свою кошку. Если бы я был тем, кто изобрел капсулу для стирки, а потом был вынужден наблюдать, как кто-то ее глотает, я бы, наверное, преследовал его и из могилы.
Нэш».
«На днях видел, как какой-то придурок/недоумок/ засранец ругал работника в «Макдоналдсе». Можешь представить себе Вирджинию, год проработавшую в «Макдоналдсе»? Она станет или еще безумнее, или более терпимой. Вот это мысль. Нэш».
Я никогда не отвечала на вопросы Нэша. Он никогда не просил меня. Но я хранила эти записки, складывая их в свою коробку у прикроватного столика в поместье Уинтропов. Я надеялась, что, кто бы ни купил дом, он не выбросил мои вещи.
Мысль о моих воспоминаниях в мусорке обжигала сердце. Тогда я этого не осознавала, но такие незначительные моменты имеют наибольшее значение. Миллионы капель дождя танцуют вместе, создавая бурю, но единственная капля – это просто слеза.
Одинокая.
Крошечная.
Незначительная.
Я не могла смотреть, как Лекси ест свои мюсли, без желания схватить их и заглотить целиком, так что, чтобы отвлечься, я открыла письмо Вирджинии.
От: virginia@eastridgejuniorsociety.com
Кому: emeryrhodes@cliftonuniversity.edu
Эмери,
Позволь мне начать это письмо с сообщения, что твой ответ нежелателен. Я пишу тебе, чтобы напомнить о деталях позднего завтрака Четвертого июля. Мы будем праздновать в загородном клубе в десять утра. Будь вовремя.
Эйбл Картрайт обедает с нами. Помнишь его? Он милый, этот мальчик. На прошлой неделе он начал работать в юридической фирме своего отца, продолжая получать докторскую степень по юриспруденции. Талант у этой семьи замечательный. Я уверена, что ты бы согласилась, если бы только подумала о свидании с милым Эйблом.
Я приду на поздний завтрак в сопровождении твоего дяди Бальтазара. К сожалению, Эрик Картрайт уехал со своей женой на юг Франции, но все остальные влиятельные семейства Истриджа будут там. Пожалуйста, не смущай меня своим драматизмом.
Я настоятельно призываю тебя не надевать это ужасное платье с мертвыми цветами. Если хочешь, я могу заказать замечательно платье от Оскара де ла Рента, которое доставят в твою комнату в общежитии к рассвету. Моя мобильная команда стилистов сможет вернуть твоим волосам сияющий светлый ореол менее чем за час.
Позволь мне напомнить, что я контролирую, будут ли поступать выплаты из твоего трастового фонда своевременно и будут ли эти выплаты вообще. Это значит, я жду от тебя примерного поведения. Не опаздывай.
С уважением,
Вирджиния,
Председатель «Общества молодежи Истриджа»
Моя голова с глухим стуком ударилась о стекло. Вирджиния до сих пор не знала, что я уже окончила университет, и думала, что я живу в дорогущем общежитии. Одно это заставило меня захотеть надеть то платье, которое она ненавидела, не говоря уже об угрозах трастовым фондом.
С папой, исчезнувшим с радаров, Вирджиния контролировала выплаты из моего трастового фонда. То есть, не подчиняясь каждому ее требованию, я не видела ни цента из него. Я бы не стала тратить деньги трастового фонда, даже если бы у меня был к ним доступ, но, по крайней мере, я бы пожертвовала большую их часть, оплатила бы университет Уилтона и мои студенческие ссуды в университете Клифтона и тратила бы ровно столько, чтобы оставаться сытой и с крышей над головой.
Всякий раз, когда я посещала столовую, мне казалось, что я отнимаю еду у кого-то, кто нуждается в ней больше. Но над головой у меня висел стипендиальный фонд. Попугай, преследовавший меня одной фразой:
«Это прррравильный поступок.
Это прррравильный поступок.
Это прррравильный поступок».
Скоро это закончится. Еще один год, и Деми окончит университет. Я переживу еще год.
Лекси помахала мне, когда я закинула «Джана Спорт» на плечо и сбежала вниз по ступенькам на следующей остановке. Автобус остановился перед столовой намного раньше, чем я планировала. Я старалась избегать часа пик, потому что голодные семьи приходили толпами и продовольствия в итоге не хватало.
Толпа соответствовала слухам. В зале, оформленном в стиле кафетерия, были заняты все столики. Я заметила знакомую вспышку цвета и заняла место в очереди рядом с Мэгги и ее детьми. Она пропустила пару, стоявшую передо мной, вперед.
Я сняла поднос и тарелку с полки и поставила их на стол. Еще одна зарубка на конвейерной ленте.
– Здесь всегда так многолюдно в час пик? – Я протянула тарелку волонтеру.
Она уронила на середину тарелки четвертинку тоста с маслом.
– Всегда, – Мэгги помогла Стелле поднять ее тарелку, тогда как Харлан размахивал своей, как флагом, – если подумать, никогда не видела тебя в вечерний час пик. Впервые?
Я кивнула, тряхнув волосами так, чтобы они скрыли слово «ателофобия», напечатанное на моей футболке.
– Я пытаюсь избегать часов пик, но сегодня задержалась на работе, и нужно подкрепиться.
– Повезло. Сегодня индейка, если бы пришла позже, она бы уже кончилась. К тому же парень, который ее подает, – настоящий пир для глаз. – Мэгги опустила свой поднос и закрыла уши Стеллы. – Думаю, что с тех пор, как он начал работать, сюда стало приходить больше народу, потому что каждая женщина хочет получить лишний кусок мяса с протеином, если ты понимаешь, о чем я.
Я вытянула шею, чтобы разглядеть этого парня, но очередь, изгибающаяся вокруг раздачи мяса, убила всякую надежду увидеть его.
– Он хороший?
– Не очень разговорчив, но дети любят его, особенно Стелла. – Она протянула свою тарелку за моими любимыми дешевыми углеводами: консервированной кукурузой со сливками в картофельном пюре. – Однако когда он говорит, он добр ко всем. Это заразительно, как будто весь мир ждет, когда же он улыбнется, прежде чем снова вернуться к своим делам.
– Значит, он хороший парень, – это прозвучало резче, чем мне бы хотелось. Горечь не шла мне, но голод – не тетка, так же как и Северная Каролина. Я помогла Мэгги с тарелками Стеллы и Харлана, прежде чем поднять свою собственную. – Звучит не в моем вкусе.
Мэгги рассмеялась моей хитрой ухмылке, толкнув меня бедром. Мы двигались вдоль линии со скоростью улитки. К тому времени, как мы добрались до мясной станции, моя еда остыла, но мое сердце похолодело еще сильнее при виде Нэша, разделывающего индейку, чтобы положить щедрую порцию на тарелку ребенка, – словно ответ «Продовольственной сети» на резкое падение рейтингов.
На нем была его фирменная рубашка на пуговицах, хотя рукава были закатаны до самого края его «покаянной» татуировки. Той, которую я хотела укусить. Причинить ему такую боль, какую он причинил мне. Он заполнял собой все пространство, и на этот раз не выглядел так, будто убьет кого-то через десять секунд.
В любом случае, я не стала рисковать, попятившись, отчаянно пытаясь сбежать прежде, чем он заметит меня, но натолкнулась на человека, стоявшего позади.
Шум привлек внимание Нэша. Его взгляд остановился точно на мне, и от этого взгляда мурашки побежали у меня по рукам. Инквизиция в его взгляде, от которой я не могла убежать. Крестовые походы с первого по шестой, собранные в одном поражающем взгляде.
Я чувствовала себя матрешкой. Он последовательно раскрывал каждую куклу, одну за одной, а я хотела остановить его прежде, чем он доберется до центральной и поймет, что внутри меня нет ничего, кроме воздуха и того, чего больше не существует.
Одна.
Две.
Три секунды
Столько ему понадобилось, чтобы усмехнуться мне, а потом повернуться к мальчишке, которого он обслуживал, как будто мы не знакомы.
– Это было странно, – прошептала Мэгги прежде, чем Стелла скользнула к Нэшу, заняв место мальчишки. – Никогда не видела, чтобы он делал так. Ты ведь не знаешь его, да?
– Нет, – я не могла справиться с чувством вины, которое обычно сопровождало мою ложь, – никогда в жизни его не видела.
– Хм... – Намек на улыбку призрачно мелькнул на ее губах. Она наблюдала, как Харлан рассказывал Нэшу о собаке, которую видел этим утром писающей кому-то на ногу. Человечность шла Нэшу, равно как и бесчеловечность. – Я думаю, он сексуальнее, когда сердит. Клянусь, у меня мурашки по всему телу.
У меня тоже.
Это было хуже всего.
Рядом с Нэшем у меня всегда появлялись мурашки. Не знаю, когда это началось, но я должна была прекратить это. Для начала, он трижды видел меня голой, и ни разу это не было его инициативой.
Нэш столько раз отвергал меня, и я понятия не имела, почему все еще жаждала его, словно наркоман дозы. Он был знаменит как бешеный кобель. И если этого было недостаточно, то ему, вероятно, отсасывали еще на задних рядах переполненного кинотеатра примерно тогда, когда я только научилась чистить зубы.
– Привет, Нэш! – Стелла протянула руку к Прескотту, пошевелив пальцами. – Где моя игрушка?!
– Стелла! – Мэгги вцепилась ей в плечо и присела на корточки. – Ты не должна требовать от людей такие вещи! – Она бросила взгляд на Нэша, извиняющийся светло-голубой взгляд. – Мне так жаль. Не знаю, где она научилась этому.
– Но, мамочка! – Стелла раскачивалась из стороны в сторону, переводя взгляд с Нэша на Мэгги. – Нэш говорит, если я чего-то хочу, я должна требовать это. Я не хочу быть маленькой сумкой в таких вещах.
– «Сукой», – поправил Нэш, и я невольно задалась вопросом, родился он без чувства такта или оно покинуло его в первый день его жизни, – не «сумкой».
– О, – выдохнула Мэгги, сморщив нос так, будто уловила неприятный запах. – Во-первых, мы не ругаемся. Совсем. Никогда. Во-вторых, это неправда. Мы не требуем ничего от людей. Если это разумная просьба, мы просим вежливо или не просим вообще. В-третьих, – она переключила внимание на Нэша, – это все из-за тебя, Нэш. Я беру обратно свои извинения. На самом деле, мне кажется, это тебе стоило бы извиниться.
Нэш улыбнулся Мэгги.
По-настоящему улыбнулся ей.
Совсем как милый цивилизованный человек.
Что-то, что я отказывалась называть ревностью, сжало горло, мешая дышать.
Прекрати, Эмери. Он тебе не принадлежит. Он тебе даже не нравится, и, определенно, ты не нравишься ему.
Пока Нэш улыбался Мэгги, я решила, что мне нравится его улыбка.
Мне нравился его оскал.
Его усмешка.
Его шрамы.
Даже его равнодушие.
Мне нравилось его уродство.
Резкость его слов.
Боль, наполняющая его кровь.
Мне нравились те части, которые не мог видеть никто кроме меня, потому что, несмотря ни на что, я вырвала у него его секреты, и теперь они были и моими секретами тоже.
Я видела твои шрамы. Я бы попробовала их на вкус, если бы ты позволил мне.
Но вот стоял Нэш, проявляющий человеческие чувства к Мэгги, не выглядя при этом человеком. Он был похож на бога, спустившегося на Землю.
Ангел за секунду до того, как стать демоном.
Мне хотелось царапать пальцами его лицо до тех пор, пока он не прекратит улыбаться, затем разорвать его рубашку, указать на причудливый узор вспоротой кожи и крикнуть: «Вот! Это и есть настоящий Нэш. Покрытый шрамами, сломанный, безнадежно испорченный и определенно – не улыбающийся женщине, которая заслуживает улыбки любого мужчины».
Я также поняла, что полностью спятила, потому что в отделе ужасов Нэш Прескотт даст фору даже Фредди Крюгеру. Он также ясно дал понять, как не хотел меня, когда уходил.
Нэш разделал оставшуюся часть огромной индейки и распределил все, кроме крошечного кусочка, между Мэгги, Харланом и Стеллой.
– Просто излагаю все как есть, Мэг.
Мэг.
Меня чуть не стошнило. Может быть, Нэш действительно вызывал у меня рвотный рефлекс.
– Ты такой плохой. – Мэгги покачала головой прежде, чем опустить три тарелки на свой поднос. – Спасибо за добавку.
Нэш снял перчатки, потянулся в задний карман, вытащил грубо завернутый подарок и протянул его визжащей Стелле. Она прыгала, исполняя счастливый танец, которым я хотела насладиться.
– А как же я?! – Харлан придвинулся ближе, встав на цыпочки, чтобы быть поближе к Нэшу, как кресло-качалка, близкое к тому, чтобы опрокинуться, пять маленьких пальчиков вцепились в край липкой столешницы буфета.
– У меня есть для тебя кое-что хорошее, Харлан. – Нэш вынул мой бумажник, просмотрел пачку банкнот, не моих, потому что я была на мели, и шлепнул десять стодолларовых купюр в крошечную протянутую ладонь Харлана. – Купи все, что хочешь, а остальное отдай маме, чтобы не потерять. Хорошо?
Эти деньги предназначались не для Харлана.
Это было для нее.
Для Мэг.
«Моросис.
Соливагант.
Драпетомания».
Волшебные слова, которые шипением замерли у меня на языке.
– Мило! – Харлан слегка помахал купюрами, прежде чем сунуть их в мамину сумку. – Спасибо!
– Нэш... – Голос Мэгги понизился, ее щеки заалели, чему я удивилась. – Это слишком много.
– Это для детей. Не беспокойся об этом, Мэг. – Нэш сунул бумажник обратно в задний карман. Вежливость. Кто бы мог подумать, что она у него есть. – На самом деле не хочу больше ничего слышать об этом. Конец истории.
– Да, ладно. – Она прикусила нижнюю губу, посмотрела на него из-под длинных ресниц, затем взглянула на меня. – Сядешь с нами, Эмери? Мы займем тебе место. Займу столик, пока их все не заняли, а дети не разбежались.
– Да, – пообещала я, напоминая себе, что я не из тех, кто ненавидит других женщин из ревности.
Мэг.
Мэгги оставила меня наедине с Нэшем в молчании, достаточном, чтобы меня уничтожить. Я уставилась на него. Он уставился на меня. Женщина рядом со мной постучала ногой и несколько раз кашлянула, вероятно, разозлившись из-за своей остывшей еды.
Первым нарушил молчание Нэш.
– Эти десять минут взросления действительно сказались на тебе. Ты в полном раздрае.
– Прошу прощения?
Он поднял палец и ответил, не потрудившись понизить голос:
– Ты пробралась в дом моих родителей и переспала не с тем братом, – мое лицо вспыхнуло, но я потрясенно молчала, – ты отказалась ехать в университет Дьюка без внятной причины.
Еще один палец.
– Ты понимаешь, как бы встревожились моя мама и Рид, если бы увидели тебя сейчас? Или тебя не волнует никто, кроме тебя? Ты выглядишь так, будто голодала последние сто лет, и, новость, это не круто, так что ты можешь прекратить прямо сейчас, Анорексичка-Барби. Эта модель была снята с производства. Тут нет Вирджинии, чтобы следить за тобой. Веди себя как взрослая. Съешь уже гребаный чизбургер или десяток.
Третий палец.
– Помимо того, что ты болтлива, ты постоянно лжешь своему боссу.
Четыре пальца.
– Ты получила рабочее место в «Прескотт отеле», которое могло достаться кому-то, кому нужны деньги.
Пять пальцев.
У него кончились пальцы на руке, но он продолжал. Беспощадно.
– Ты так изголодалась по вниманию, что вломилась в мой пентхаус, чтобы принять душ. Тебе нельзя доверять. Ты – троянский конь, решивший стереть с лица земли мою империю. А теперь, эгоистичная принцесса с серебряной ложкой во рту, ты крадешь еду, которая могла накормить того, кто в этом нуждается. Я бы спросил тебя почему, но для этого потребуется достаточно внимания, чтобы услышать твои оправдания.
Если бы убийство было законным, он, вероятно, задушил бы меня прямо тут. На глазах у всех. Или, может быть, разрезал бы меня и повесил вниз головой, чтобы я истекла кровью. Он казался человеком, который наслаждается медленной пыткой.
И тем не менее у него было что сказать еще.
– Я даже представить себе не могу, насколько правой ты должна себя чувствовать, чтобы...
Я прервала его, понизив голос, потому что, в отличие от него, я знала, что такое такт.
– Не помню, чтобы я подписывалась на эту TED-лекцию. К твоему сведению, мой трастовый фонд делает мне постепенные выплаты. Я буду получать миллион долларов в год, пока мне не исполнится тридцать один. Затем я получу двести пятьдесят шесть миллионов единовременно.
Он голой рукой поднял тот жалкий кусок индейки: той же рукой без перчатки, которая касалась грязных денег, которые он дал Харлану, – и бросил его мне на тарелку. Половина упала на столешницу, собирая микробы. Другая половина приземлилась на картофельное пюре с подливой, забрызгав мою рубашку.
– Как грустно, – безразлично выдавил он, – в сего один миллион долларов. Мне так жаль тебя, милая. Позволь мне сделать пожертвование в благотворительный фонд наследницы миллиардера. Я направлю его в твой девятизначный трастовый фонд. Не забудь выделить пару центов тому, кому это нужно больше, то есть кому угодно.
Голова у меня туманилась гневом, который сжимал мое горло и сотрясал жилы, не давая мне вымолвить ни слова. Я проглотила разочарование и сосчитала от десяти до нуля.
– Ты не дал мне закончить, засранец. Вирджиния держит его у меня над головой, шантажируя каждые десять секунд и меняя условия моего траста.
Мои руки тряслись. Я сцепила их и спрятала под прилавок, совершенно не собираясь показывать ему, как я напугана.
Меня не волновало, что деньги для него всегда были больной темой.
Меня не волновало, что его родители выбивались из сил, чтобы накормить семью.
Меня не волновало то, что он ненавидел сверхпривилегированных жителей Истриджа, которые не испытывали благодарности за безопасность, которую обеспечивало им их богатство.
Мне было все равно, что бедность, мой отец и отсутствие лечения убили отца Нэша.
Я не думала об этом.
Я думала о своей гордости.
О потраченных впустую ночах, в которые я ворочалась с боку на бок, вспоминая его прикосновения.
О восхитительной плети, которой его слова опускались на мою кожу. О том, как он обращался со мной, как будто я была недочеловеком из-за того, что была Уинтроп.
О том, как я когда-то поклонялась ему, чтобы разочароваться, узнав, что он злодей.
О том, как я все еще жаждала его.
Нэш пожирал меня, словно сердце бури. Я была заперта снаружи без укрытия, вынужденная терпеть безжалостное истязание, не в силах его прекратить.
Я не выбирала своих родителей, но я могла выбрать, прикусить или нет язык, и я была чертовски уверена, что не стану этого делать.
Тон Нэша был жестче натянутой проволоки.
– Насколько я помню, у тебя двое родителей, и твои оправдания менее занимательны, чем эпизод «Семейства Кардашьян».
– Я не разговаривала с отцом четыре года.
Это заставило его замолчать. На целых две секунды.
Затем его лицо посуровело, как будто он не поверил мне, и он наконец, наконец-то, понизил голос. Из-за этого его слова прозвучали как шипение.
– И я плачу тебе больше сорока тысяч. Я понимаю, что это ничто для избалованной принцессы, которая всю свою жизнь прожила в позолоченном замке, но есть ли в твоем теле хоть капля ответственности?
– Да. Вот она, – я помахала перед его лицом средним пальцем. Я повысила голос, чтобы слышали все, – и для справки, это больше твоего члена и по ощущениям лучше.
Я развернулась, вцепившись в свой горчичного цвета поднос, как в спасательный круг. Я до боли прикусила язык, чувствуя во рту вкус крови и разочарования. Множество глаз уставилось на меня, но я была не из тех, кого унижает массовое осуждение.
Нет, меня трогали и выбивали из колеи лишь карие глаза и быстрый, как хлыст, язык.
Когда я взглянула на свою еду, она показалась мне жалкой.
Я ощущала себя жалкой.
Индейка дразнила меня.
Она выглядела сухой.
Сморщенной.
Одинокой.
Теперь моим тотемным животным был даже не чихуахуа по кличке Мучача.
Это был грязный, жалкий кусок индейки, который я все же намеревалась съесть, потому что была голодна и в отчаянии, и два удара сердца отделяли меня от того, чтобы бросить все и побежать к Вирджинии с протянутыми ладонями с собственным поводком в них.
Но Нэш был прав в одном.
Я была принцессой, и я поменяла свои бальные платья на поля сражений.
Он начал битву, но я выиграю вой ну.