Глава XXI
На её могилу мы отчего-то приходили редко. Не было, наверное, сил, не было ничего, что могло бы заставить нас ходить на старое маленькое кладбище, что стояло за часовней на холме, чуть ниже, у самой кромки тёмного леса, откуда веяло опасностью и сырой листвой. Церковь отказалась её хоронить, поэтому нам пришлось справляться своими силами: договорились с управляющим кладбища, сами выкопали могилы. Шон копал, я просто сидел рядом и думал о том, что мы оставили труп Энни прямо на диване, прямо посреди гостиной, и когда-нибудь нам придётся туда вернуться, как бы нам того ни не хотелось. Причин чувствовать себя подонком у меня было множество, и одной из них была моя погибшая подруга. Она сказала, что уходит не из-за меня, что дело ни в ком из нас, что она просто устала так жить – со страхом в сердце, с ужасными снами и постоянным ощущением того, что тебя кто-то преследует. Я прекрасно понимал, что Энни чувствовала, но её поступок меня абсолютно выбил из колеи. Смерть никогда не была выходом, и как поздно я осознал эту простую истину, которая могла бы сохранить много жизней. Жаль, люди не понимают этого и продолжают кромсать друг друга на мелкие кусочки ради одобрения со стороны вышестоящих лиц, ради призрачной славы, ради гордости за свою страну. Но как этим вообще можно гордиться, если на твоих руках осталась чья-то кровь, которую ты собственноручно пролил?
Гроб нам предоставил плотник при кладбище. Он был обычный мужчина на закате дней, который занимался тем, чем ему нравилось заниматься. И пусть его работа была на самой престижной, не самой высокооплачиваемой, не самой простой, но он встретил нас с улыбкой на лице и даже посочувствовал, решил подарить нам гроб, чтобы мы не тратились лишний раз на коробку из дерева.
– Эх, и как это девчушку-то угораздило... – вздыхал тот, когда мы рассказали ему нашу историю. – Неужели для неё жизнь была в тягость?
– Была, – грустно отвечал я. – Даже не представляете, насколько.
– И вам жизнь не мила? – слегка нахмурился он, разливая по стаканам водку, припасённую на чёрный день. – Что ж за молодёжь такая пошла? Все помереть хотят. Я вот сколько живу на свете, и мне ведь не надоело. А я практически всю жизнь прожил здесь, в этом захолустье, в этой каморке на этом треклятом кладбище. Видел столько смертей на своём веку, что и не перечесть, но разве мне захотелось от этого умирать? Глупое это занятие, друзья мои, глупое. Нельзя обрывать свою жизнь просто потому что тебе тяжело.
– Вот бы кто сказал ей это раньше, – сказал Шон. – В последнее время он была сама не своя. Хамила, грубила нам, в последний раз, когда мы её видели, она накричала на нас и ушла. Не знаю, может, эта ссора и была последней каплей, но думаю, было что-то ещё.
Я сидел в коляске перед столом, Шон и гробовщик по имени Дерил уселись на хлипкие табуретки и уже хотели было выпить водку из небольших слегка треснутых рюмок, но всё время останавливались, ведь рассказ наш продолжался.
– Конечно, было, – ответил Дерил. – Ничто не случается просто так, и никто просто так не умирает. Всегда есть причина. Знаете, сколько у меня было причин оказаться в одном ряду вот с этими, – своей морщинистой рукой он указал в окно, за которым простиралось заросшее плющом и высокой травой поле с маленькими каменными надгробиями и крестами. Через мутное стекло оно выглядело ещё более удручающе и страшно. Я не хотел смотреть на всё это каждый раз, когда кто-то умирает, но Бог словно специально старался, чтобы я страдал больше обычного.
«И я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя моё», – пробубнил я про себя. Вот оно, маленькое, но удивительно чёткое описание создателя нашего мира.
– И я всё равно живу, живу вопреки всему, назло смерти и дьяволу, – продолжал плотник. – Я был в Италии, был в Германии и Франции, и там люди умирали не меньше нашего. Столько же кладбищ, столько же могил и крестов из гранита. Каждый раз, когда я проходил мимо них, то меня всегда одолевала дрожь. К смерти привыкаешь только когда она не касается тебя, но в те годы умерла моя мать, и тогда я на себе прочувствовал, что значит потерять частичку себя. Странное, поганое чувство.
– Понимаем, – ответил Шон и в один присест опустил свою рюмку, нарочито очень высоко запрокинув голову. – Я, когда был маленький, тоже узнал, что это такое. Мама умерла, а я тогда не понимал, почему все плачут. Это были такие смутные времена... мне было страшно смотреть на всех родных, что у меня остались. И я бы так и остался в неведении, если бы моя пьяный дядя не сказал, что мама больше никогда не вернётся. В тот день во мне всё рухнуло. А ведь как я потом узнал, она умерла из-за обыкновенной пневмонии. Денег не было лечиться, вот и дохли как мухи. Следом за мамой помер и отец, и я остался на попечении у дяди-пьяницы. Своё детство вообще трудно вспоминать. Помню только побои и кровавые следы от ремня.
– А у меня отец недавно умер, – только и сказал я, понимая, что говорил глупость. Мне стало стыдно, и я почувствовал, как налился краской, нервно крутя в руке ещё полную рюмку в то время как Шон и Дерил наливали себе уже третью подряд и пили, даже не закусывая.
– Оу, мне жаль, Блейк, – удивился уже слегка пьяный Шон. В его взгляде была какая-то тягучесть, расплывчатость мыслей и незыблемое спокойствие. Казалось, в тот момент он чувствовал себя максимально расслабленно и умиротворяюще. О себе я уж молчу – тиши в душе как не бывало.
– Что случилось с ним? – спросил меня Дерил, глазами указывая на рюмку, как бы говоря мне не сидеть просто так, а пить вместе с ними. И хоть мне не хотелось этого делать, для спокойствия я всё же опустошил и свой сосуд.
– Спился, – сказал я и поднял вверх рюмку с уже налитой водкой. С недоверием огляделся и посмотрел на своих приятелей, затем снова на рюмку и, немного собравшись с силами, выпил. Тёплая, даже обжигающая жидкость потекла по пищеводу и остановилась в районе желудка, продолжая убивать меня изнутри. Мне не нравилось пить, но сейчас отчего-то хотелось. Наверное, это была отдушина, мнимое освобождение от проблем, пускание их на самотёк, но какой в этом всём смысл, если наутро всё равно проблемы останутся. Водка не решает проблем, но и молоко тоже. И, может быть, я мог себе позволить выпить, хотя бы изредка, хотя бы немного освободить разум и опустошить сосуды с чувствами и привязанностями, от которых я уже успел устать. Слишком быстро я привязываюсь к людям, а потом страдаю. Обыкновенное расписание неудачника, что сказать.
– Да, жалкая смерть, – иронично заметил Дерил, выпивая уже четвёртую рюмку. – Как хорошо, что мы не такие. Кстати, Блейк, всё хочу спросить, да боюсь, что ты не захочешь отвечать.
Я помотал головой, мол, всё хорошо.
– Почему ты потерял ноги?
– Авария, – ответил за меня Шон. – Мы оба были там, и ещё несколько наших друзей.
– А где они сейчас? Ушли?
– Погибли, так же, как Энни.
– Мне действительно вас жаль, – удручённо вздохнул Дерил и встал, зажигая свет в потемневшей от наступающей ночи тьме. Липкая темнота расступилась, и комната наполнилась тусклым и оттого ещё более противным светом. Плотник сел на место и ещё несколько минут смотрел по сторонам, словно обдумывая всё, что мы ему рассказали.
– Вот ведь время какое... идиотское, – говорил он словно разговаривал сам с собой. – Столько лет, столько лет эволюции лишь ради ненависти и постоянных смертей. Ну не идиотизм ли?
Он вновь замолчал, вертя в своих сухих руках пустую рюмку. Дерил то перекидывал свой взгляд в окно, где величаво высились надгробия, то оглядывал свою каморку будто видел её впервые. Наконец, после двухминутного молчания, мужчина вздохнул:
– Вы её хоть похоронили? А то сидите тут, а она там лежит, тухнет. Дом ещё весь пропахнет этой гадостью, в век не отмоете.
– Мы совсем забыли, – растерянно ответил Шон. – Нам нужно идти тогда, но мы ещё зайдём.
– Конечно, заходите. Я всегда здесь, буду ждать.
– Хорошо, спасибо, что помогли выпустить пар, – криво улыбнулся я, в то время как Шон вёл коляску к выходу. – Хорошего вечера.
– Вам тоже, ребятки, – устало ответил Дерил. – Вам тоже.
Мы вышли на улицу и легко закрыли скрипучую дверь плотницкой мастерской. Я кинул взгляд на то место, где Шон копал могилу утром. Она всё ещё ждала свою жертву.
– Какое-то сборище несчастных, – пробурчал мой друг, ведя нас обоих в сторону главной улицы. – Наверное, со стороны мы выглядим очень жалко. Всё-таки каждый должен пережить напасти самостоятельно, не находишь?
– Возможно, – ответил я, разглядывая часовню, высившуюся вдали. На холме она выглядела словно маяк во тьме, разрезающий туман неизвестности и бесконечных вопросов о бытие. Я теперь понимал, чем религия так привлекала людей – там были простые ответы на самые сложные вопросы. Не нужно думать, не нужно спрашивать – просто прими то, что сказано в Библии, и жизнь твоя станет проще. Но без вопросов, мне казалось, наша жизнь станет ещё более скудной и пустой, нежели до этого.
Такими были мы. Люди потерянные, обезглавленные духовно, отпущенные судьбой в бушующий океан жизни без лодки и вёсел. Мы тонули, кто-то пытался нас подхватить, но вот мы уже стремительно идём ко дну, и воздуха становится всё меньше и меньше. Как только достигнем дна, так сможем сказать, что нас больше нет, есть лишь пустое тело, оболочка без смысла и мыслей, без вопросов и ответов. Нас не станет, словно никогда и не было. Таково наше общество – сборище олицетворяющих собой нечестивость и безнадёгу.
– Я не хочу умирать, Шон, – сказал я, когда мы вышли на главную улицу, скудно освещённую белыми фонарями, и от этой фразы во рту осталась странная противная горечь, словно бы я врал сам себе. – Я хочу жить, не хочу кончить, как они. Никто из них не был достоин смерти. Да ведь?
– Да, Блейк, да, – ответил он. – Я тоже хочу жить, и у нас ещё всё впереди, я надеюсь.
– Тогда почему мы всё ещё в этом городе?
– Наверное, потому что мы не похоронили здесь частичку себя.
Всё остальное время мы шли до дома в тягостной тишине, словно мы перестали быть друзьями и стали лишь незнакомцами, сведёнными судьбой. Когда мы остановились возле дома и Шон начал рыться в карманах куртки в поисках ключей, он смотрел очень тяжело и устало. Было видно, что ему тоже скоро всё надоест и он покончит с собой, так же, как Энни.
Распахнулась дверь, и мы вошли в странное подобие тепла. Закрытый гроб, лежащий на диване тут же бросился в глаза. Казалось бы, это была обыкновенная часть человеческой жизни, но что-то абсолютно опустошающее было в этом гробу, что-то бесконечно меланхоличное. Я не могу уловить это чувство, но оно непременно витало вокруг и пролетало сквозь мысли, но оставаться не хотело.
– Я один донесу. Ты справишься один? – сказал Шон, ласково гладя покрытый дешёвым лаком и узором гроб.
– Справлюсь, – ответил я, сам уже перелезая на кровать. За всё время пребывания здесь, я уже научился это делать. – Нельзя же вечно быть обузой.
– Хватит так говорить. Ты не обуза. Ты – всё, что у меня осталось, как я могу тебя бросить?
– Не знаю, в жизни всякое бывает, – пожал плечами я.
– Перестань, мы столько вместе прошли, потеряли всех, кого любили и не решились умереть по собственной воле. Мне казалось, это что-то да значит, – немного раздражённо сказал Шон, бродя по гостиной туда-сюда. Я видел, он был напряжен и подавлен, и понял, что иногда начинаю докучать своим бесконечным нытьём.
– Не будь так пессимистичен, ты же сказал, что хочешь жить. На остаётся лишь жить вместе и менять свою жизнь к лучшему.
– Да как её поменяешь?
– Как только похороним Энни, так мы будем свободны.
– А часовня?
– В мире их тысячи, если не сотни тысяч. Найдём что-нибудь получше, она ведь не одна такая на Земле. Всё, я ушёл, развлекайся, – Шон достал из кладовой небольшую сломанную каталку без одного колеса и с большим трудом смог водрузить туда гроб. Выкатил его на улицу и тихо прикрыл за собой дверь. Послышался щелчок замка.
Я остался один. Снял пальто, кинул на диван и вытащил из-под пледа Библию. Принялся читать и сам не заметил, как уснул глубоким тревожным сном.
Когда-то давно я думал о том, кто я на самом деле. Хороший ли я человек или, может быть, выродок, которых ещё поискать? Могу ли я принести пользу миру или так и останусь на задворках вселенной со своими мыслями, граничащими между суицидом и бесконечной надеждой? И как мне поменять свою жизнь, если он от неё практически ничего не осталось?
Я открыл глаза и понял, что всё ещё ночь. Свет в гостиной горел, но не было слышно ни шороха, ни звука. Похоже, Шон ещё не вернулся. Взгляд упал на настенные часы. Двенадцать часов. Поздно. Слишком поздно.
Волнение тут же подкатило к горлу и комом застряло там, мешая думать и нормально дышать. Я не был напуган, мне было просто тревожно от того, что мой единственный друг и последняя надежда на лучшее будущее до сих пор где-то там, на кладбище, наедине с почти съеденным хищными рыбами трупом нашей подруги. Я сел в коляску и закрыл все жалюзи в доме, полностью абстрагировавшись от этого странного мирка, в котором мы теперь обитали. Люди здесь были, казалось, очень надменными и бесконечно пустыми. Тот мужчина, что нелестно высказался о Чудаке Зарро. Люди, обсуждающие свои низменные проблемы. Проповедник, отчего-то вызывающий отвращение. Его слова мне показались абсолютно неискренними, словно он сам не верил в то, что говорил на проповедях. За все те десятки дней, что мы здесь жили, я ни разу не почувствовал себя в безопасности в церкви на холме. Всегда меня окружала странная тревога. Эти взгляды людей, их странные усмешки и глупые разговоры. Вера, в которую никто не верил, надежда, которую никто не ждал.
Люди не должны жить так, как жили эти люди. Отрезанные от мира сего, они воздвигли нерушимую стену каких-то странных диких принципов, идущие вразрез с тем, о чём говорилось в Священном писании. Мне это казалось неправильным, и до меня неожиданно дошло, что я смог бы всё изменить. Ведь чтобы что-то изменить, нужно начинать с малого.
Вдруг в дверь кто-то легко постучал. Я напрягся и выслушивался в тишину, надеясь, что мне показалось. «Это не Шон», – подумал я, вспоминая, как он закрывал дверь на ключ. Он ведь закрыл дверь? Мне стало страшно, и потому я сидел, не шелохнувшись, не решаясь ни подойти к двери, ни сделать вид, будто дома никого нет.
Стук повторился, но уже чуть жёстче. Я сидел посреди комнаты в пугающей нерешительности.
Но больше ничего не было. Послышались только тяжёлые шаги, теряющиеся в звонкой пустоте собственных мыслей.
Через десять минут пришёл Шон. Он выглядел очень подавленным.
– Закопал? – первым делом спросил я.
– Закопал. Конечно, закопал, – ответил он и немного помолчал. – Встретил на кладбище Чудака Зарро. Ну, тот самый безумный изобретатель с окраины. Не знаю, чем он там занимался, он просто гулял посреди могил и наткнулся на меня.
– И что он сказал?
– Да ничего особенного, – пожал плечами тот. – Сказал, что у него грандиозные планы по перестройке церкви и я его в этом поддержал. Он, конечно, не самый открытый человек, как мне показалось, но ничего отталкивающего. Думаю, его просто сделали таким... изгоем.
– Думаю, у них были основания так отзываться о нём, – сказал я. – Во всяком случае, с такими людьми нужно быт осторожнее.
– Если честно, есть в нём какая-то придурь. Не смертельно, но немного странно видеть человека, не похожего на всех остальных.
– В каком смысле?
– Он говорил, что не верит в то, что говорит Гарольд на своих проповедях. Не верит вообще в эту церковь и потому сделал что-то наподобие своей маленькой религии, но какой, не сказал. Не думаю, что это что-то очень радикальное, но я сказал, что любые начинания – это хорошо.
– Надеюсь, это ни во что не выльется. Мало ли что, жизнь всё-таки штука не предсказуемая.
– Я тоже.
На следующий день в церковь нас не пустили. Гарольд сказал, что сегодня у них особый ритуал, на который мы не имеем право прийти. Ещё он что-то буркнул про то, что мы общались с Зарро, а для них он был кем-то вроде прокажённого, к которому никто не должен подходить. Мы удивились, но решили, что каждая религия имеет право на свои чудаковатости.
Мы стояли в саду за церковью до вечера. Смотрели на кусты алых роз, белоснежные арабисты и вербены. Их запах питал наш мозг приятными ощущениями, и мы даже не решались курить в окружении этих прекрасных даров природы. Сад был сделан на совесть: много каменных дорожек, аккуратные клумбы, несколько небольших беседок из покрашенной в белый древесины. Из высокого здания церкви доносились странные песнопения, совершенно непохожие на то, какие обычно пели в других часовнях по всему миру. Это был что-то странное и не особо приятное, от этой диковатой на первый взгляд песни по спине пробегала дрожь. Изредка сквозь толстые каменные стены доносились слабые крики, но я тогда не придал этому особого значения и, наверное, зря, ведь тогда никто избран не знал, к чему это может привести.
Мы смотрели на уже почти зашедшее за горизонт алое солнце, словно бы налитое кровью неверных. Лишь его верхушка выступала над частоколом высоких елей, из которых был выращен этот огромный лес, что простирался до самого края земли от самого озера и обрыва, рядом с которым мы и находились.
– Поскорее бы всё это кончилось, – сказал Шон, оборачиваясь на белоснежные стены церкви. – Спать хочу, сил нет.
– Так иди, – ответил я. – Я тебя не держу.
– А с холма тебя кто спускать будет? Господь Бог?
– Возможно, – ответил я. – Может, я смогу сам спуститься.
– Ты видел, какой холм крутой, так что не думаю. Сейчас они закончат, ты сделаешь все свои дела и мы пойдём.
Под «своими делами» он имел в виду мою вечернюю молитву. Бог больше не приходил ко мне во снах, поэтому мне оставалось лишь контактировать с ним только через эти странные слова, смысл которых я иногда не мог даже понять. Мне хотелось стать к нему ближе, я дал ему шанс поменять моё мнение о нём и обо всей религии в целом, но почему-то меня не покидало смутное чувство, что я всё время в чём-то ошибался. И эта ошибка была у меня прямо под носом, а я и не замечал этого.
Наконец, полностью стемнело. Шон не выдержал и закурил, я делать этого не стал, питая тёплую симпатию к этим невинным растениям. Музыка завершилась с заходом солнца, и главные двери церкви, казалось, распахнулись, но идти туда не спешили – решили дождаться, когда все уйдут.
Так мы и стояли ещё полчаса. Шон курил одну сигарету за другой – он явно волновался о чём-то, но говорить отказывался, либо просто отнекивался. Несколько раз я пытался его разговорить, но каждый раз безуспешно.
Тьма сгустилась над городком. Свет в церкви погас, и я уже плюнул на эту молитву, подумав, что не такая уж это и важная часть моей жизни, ведь не молитвами религия едина.
Вдруг я увидел вдали, чуть поодаль церкви, на небольшом пустыре показалась машина. Обыкновенный маленький семейный джип с большим закрытым багажником и тонированными стёклами. Отворилась водительская дверь, и оттуда вышел проповедник Гарольд. Он воровато оглянулся и быстрым уверенным шагом отправился к церкви. Зашёл с главного входа, послышался грохот двери.
Шон достал свой телефон с камерой и принялся ждать.
– Что ты хочешь сделать? – шёпотом спросил я.
– Снять его. Мне кажется, он неспроста сюда явился уже под ночь. Время позднее, все разошлись по домам, что ему ещё тут делать? Разве что что-то нелегальное делать, – так же тихо ответил Шон, готовясь снимать.
– Посмотрим. Надеюсь, нас отсюда не видно, – сказал я и огляделся. Мы стояли в тени, под большим деревом, окружённым небольшими кустами, из-за которых нас трудно было разглядеть в ночной тьме.
Прошло от силы три минуты, когда Гарольд вновь пошёл к своей машине, но уже не один. Он нём на руках связанную фигуру, обнажённую и практически полностью изувеченную ранами. В свете уже взошедшей луны всё это было видно особенно отчётливо. Я обомлел от изумления и со страхом в глазах смотрел на то, как проповедник тащил уже наверняка труп в свою машину. Легко открыл дверь багажника, неаккуратно, словно куклу, кинул девушку (длинные волосы блестели в белёсых лучах) и закрыл дверь. Затем так же воровато оглянувшись и, один раз бросив взгляд на сад, где стояли мы, он вновь сел в машину и, заведя двигатель, скрылся в ночи.
– Ты всё снял? – испуганно спросил я, всё ещё не отойдя от шока.
– Всё, – ответил он, просматривая фотографии на большом сенсорном экране. – Это просо ужасно. Что там, чёрт возьми, произошло?!
Он вновь оглянулся на здание церкви и плюнул на траву.
– Пойдём отсюда, у нас теперь есть ещё одна цель перед тем, как мы уедем.
– Показать всем это? – я тыкнул пальцем в экран.
Шон только лишь помотал головой.
Аккуратно, без лишнего шума мы спустились с холма, окинув церковь ненавидящим и одновременно грустным взглядом. Там определённо что-то происходило, что-то ужасное и аморальное, но я даже предположить не мог, что всё примет такой оборот.
Когда мы вернулись домой, я тут же уснул, обессилив после этой странной ночи. Шон же ещё ходил по дому, затем тоже затих. Так мы проспали до утра, а когда проснулись и вновь решили сходить в церковь, то увидели на большой деревянной двери часовни раскленные фотографии. Те самые фотографии, которые мы сделали той ночью. Они были измазаны красной краской (или кровью), на каждой фотографии было что-то нарисовано, но что-то настолько абстрактное, что понять смысл этих зарисовок было невозможно. На небольшом листе под картинками было начертано чем-то красным лишь одно слово: «Грешник».
– Это ты сделал? – спросил шестом я, указывая взглядом на фотографии так, чтобы не привлечь лишнего внимания. Вокруг нас столпились люди и внимательно рассматривали фотографии, но особо изумления я на их лицах не заметил. Похоже, им всё же было что-то известно.
– Не я, но тот, кто хочет всё поменять.
– Ты так проникся его идеями?
– Нет, – серьёзно ответил Шон. – Я просто хочу справедливости.
Так бы мы и стояли, если в заднем флигеле церкви, со стороны сада не прогремел взрыв.
Поднялся высокий столб дыма, слышался грохот осыпающихся стен, и даже само здание начало рушиться, но всё ещё могло устоять. Мы бежали вниз по холму, зная, что это начало конца.
Прежней церкви больше не было. И я знал, и, кажется, все знали, кто за всем этим стоял.
Но боялись об этом сказать.