Глава XXII
Не дивитесь, братья мои, если мир ненавидит вас. Не дивитесь, если на вас смотрят со злобой и страхом. Не дивитесь, если вас покидают близкие. Это жизнь, и мы её такой заслужили: безликой, наполненной бесконечной злобой, страданиями и скорбью по тем, кто ушёл по твоей вине. Каждый день превращается в кашу из мыслей, если твоя жизнь похожа на сплошную рутину, если тебя окружает одно и то же, если всё, что ты делаешь – бессмысленно.
Я был таким и по сей день. Как бы я ни пытался измениться, как бы ни старался менять свою жизнь к лучшему, всё равно оставался там же, где и был, и это топтание на месте меня убивало, как и всех тех, кто меня окружал. Чувства травили душу, мысли травили разум, а люди, как всегда, травили друг друга. Так и проходили наши смутные дни после взрыва в часовне. Ничем не занимаясь, практически ни с кем не разговаривая, мы сидели в своих хлипких старых домах и старались не высовываться. Утром нам позволяли выйти ненадолго под надзором целого отряда полиции с оружием. Они, прищурившись, смотрели на всех, кто решился в очередной день выйти на морозный почти декабрьский воздух и вдохнуть запах леса и чёрного зеркала озера, в котором были похоронены десятки, если не сотни людей. Вылавливать, по рассказам стариков из часовни, их никто не хотел, да и кому это было нужно – на дне лежали одни лишь кости.
Полиция расследовала дело спустя рукава. Они приезжали каждый день, изредка сменяя друг друга, пока следователи разбирались с полуразвалившийся церковью, от которой теперь оставалось всё меньше и меньше. На рассвете я всегда мог услышать, как на холме грохотал рушившийся камень фасадов, как звонко падала на каменные дорожки черепица с крыши, как с мёртвым скрипом кренился деревянный крест на крыше. Я смотрел из-за закрытых пластиковых жалюзи, щурился на восходящем оранжевом солнце, что уже давно не горело, а лишь бездушно освещало эти земли. Ветер трепал уставшие деревья, уже полностью сбросившие свою листву, лишь кружил жёлтые бури в воздухе и раскидывал бывший наряд по неровному асфальту. Облака на небе были по обыкновению своему серые и скучные, но иногда они расступались, обнажая чёрную пасть космоса, что жаждал наши души в свои смертельные объятия.
Так продолжалось довольно долго, недели две, если не больше. За это время недовольство людей только росло, с каждым днём всё больше ходило разговоров о том, как они будут расправляться с виновником, когда найдут его. Мне кажется, они знали, просто не хотели сдавать его в руки полиции, ведь самому расправиться над обидчиком куда приятнее, чем посадить в бетонную коробку на пару десятков лет. Смерть врага всегда приятнее его заключения. Хотя медленное разложение души и тела приносит куда больше страданий нежели пистолет, приставленный к виску, или кувалда, на огромной скорости летящая прямо в черепную коробку, чтобы помочь немного распотрошить застоявшиеся мысли.
– Нам нужно бежать, – испуганно говорил я Шону каждое утро, пытаясь съесть давно подаренную мне пачку с мятными пряниками. Они были твёрдыми, но отчего-то даже вкусными, но когда я предлагал их моему другу, тот отказывался.
– Нельзя, мы не можем, – отвечал он, вслед за мной смотря сквозь жалюзи на морозную улицу, с утра забросанную тонким слоем белого снега, словно плесневелый налёт на коричневой тарелке города. – Город закрыт, полиция никого не выпускает. И чего ты хочешь добиться? Чтобы нас расстреляли или в лучшем случае арестовали? Любая попытка выйти будет расценена как попытка уйти от следствия. Значит, мы что-то скрываем. Ты об этом не думал?
– Нет, не думал, прости, – я виновато опустил голову. – Как думаешь, когда они уедут?
– Как только, так сразу. Я тебе кто, гадалка что ли?
– Не кипятись ты, всё равно это нам никак не поможет.
– Да, да, хорошо, – Шон отпрянул от окна и потёр переносицу, зажмурив глаза. – Ладно, будем ждать, когда они поймают кого-нибудь.
– Но ты ведь знаешь, кто это сделал, так? – спросил я, слегка нахмурившись. Тот поднял на меня взгляд и тут же опустил в пол, думая, что игнорирование вопроса – лучший выход.
– Почему ты молчишь? – говорил я. – Мы оба знаем, кто это сделал. Зачем ты отдал ему эти фотографии? Кто тебя просил?
– А ты разве не хотел справедливости? Ты разве не хотел, чтобы мы жили нормально, без всей той грязи, в которой мы по уши застряли? Я сделал, что мог, хотя бы попытался. Я тебя не обвиняю ни в чём, Блейк, но ты пойми меня тоже – мне хочется жить там, где при церкви нет вот таких вот уродов, как Гарольд. Да и не хотелось бы жить вместе со всеми этими отморозками. Мы ведь с тобой оба слышали, что происходило в часовне ночью, и собственными глазами видели труп. Разве тебе приятно с ними видеться каждый день после этого? Мне, например, не очень.
– Не особо приятно. Только ты кричи ещё громче, а то полиция не слышит.
– Да что с нами будет? – отмахнулся Шон. – В любом случае мы останемся свидетелями. Хотя, конечно, осторожность не помешала бы.
– Соучастниками, – парировал я, ковыряя грязным ногтём обшарпанный обеденный стол. – Ты ведь отдал эти фотографии, а он подумал, что это знак, что пора начинать творить вот это всё. Думаешь, ты не причастен? У меня для тебя плохие новости, друг мой!
– Чушь какая, – ответил он. – Посмотрим, что будет дальше и не будем высовываться. Им уже начал надоедать весь этот хаос со взрывом. Церковь того и гляди рухнет, а мы сможем узнать, что под ней. Раз они проводят такие страшные ритуалы наверху, то что может быть там, в подвалах? – Шон указал на пол пальцем и встал, чтобы через две секунды подойти к плите. Он взял из маленького настенного шкафа джезву и поставил вариться кофе. Для меня он начал кипятить чайник с холодной водой из-под крана.
Так мы и жили изо дня в день, из недели в неделю. Но всё изменилось в середине декабря, когда в одно прекрасное тёплое утро за окном не послышались звуки приезжающих машин. Я сел в коляску прямо с кровати и быстро приткнулся к окну. На улице по-прежнему стояли отряды, но теперь они слаженно копошились, словно стремились куда-то. Люди понемногу начали выбираться из своих домов, аккуратно ступая на промёрзлую землю за порогом. Сначала один шаг, потом второй, третий – и вот уже толпа вновь на улице с удивлением смотрела на то, как полицейские собирались уезжать. Они сели в свои машины, включили сирены и свет и вырулили куда-то на дорогу, в сторону больших городов, откуда они и приехали, словно ангелы Господни. Мы смотрели на пустую улицу, на оставшуюся половину уже практически разрушенной церкви и не понимали, что делать. Каждый из нас искал спасения в ком-то другом, смотрел людям в глаза и пытался найти ответы на все вопросы.
– Что делать-то будем? – спросил вдруг чей-то старческий голос. – Эти ублюдки так никого и не нашли! Неужели мы будем сидеть сложа руки?
– Нет! – послышалось откуда-то с другой стороны толпы, и остальные подхватили этот клич. Мы с Шоном стояли у самого края всего сборища и старались не вмешиваться. Мой друг даже начал отвозить меня ближе к дому, медленно отступая назад.
– Мне кажется, – продолжал другой, более молодой и грубый голос, казалось, принадлежавший крупному мужчине в своём вязаном свитере горчичного цвета, что вечно обшивался возле часовни и часами слушал проповеди Гарольда, – мне кажется, каждый из нас знает, кто подорвал наше самое любимое место. И он сейчас на свободе. Мы должны что-то сделать!
– Да! – крикнули все практически хором. Преимущественно этим заинтересовались те, кто бывал в церкви наряду с нами, но нам эта акция показалась немного дикой и пугающей. Самосуд никогда ни до чего хорошего не доводил.
– Не позволим этому мелкому ублюдку жить на нашей земле! – продолжал мужчина.
– Не позволим! – вторила ему толпа.
– Убьём гада!
– Убьём гада! Убьём гада! – скандировали они, надрывая глотки. Если в самом начале это было похоже на чудаковатый, но не опасный цирк, то сейчас это начинало меня пугать и серьёзно озадачивать. Мы с Шоном машинально переглянулись и заметили испуганные напряжённые взгляды друг друга.
– Мне кажется, теперь точно пора уезжать, – прошептал я. – А то и нам достанется.
– Меня они пугать начинают. Всё-таки странное у них поведение. Какое-то... не подобающее религиозным людям.
– Они и не верующие, – покачал головой я. – Они лишь считают себя такими. И свято верят в то, что всё, что они делают, хочет сам Господь Бог. Неправильно всё это, нельзя помыкать Богом ради удовлетворения жажды крови. Хотя, если честно, у Него неплохо получается проделывать с нами то же самое.
– Бред эта ваша религия. Как знал ведь, что добром не кончится, – растерянно прошептал Шон.
– Ничего ещё не кончилось, прекрати. Завтра на рассвете мы уедем, хорошо? А дальше будем действовать по обстановке.
– Какой обстановке? Даром, что они нас преследовать не начнут, – буркнул мой друг. – Не хочу жить, зная, что где-то там меня поджидают такие вот ублюдки.
– Они нас и не вспомнят, не драматизируй. Мы всё ещё никого не знаем, да и им на нас плевать. Уедем, и никто и не заметит, что наш временный дом вообще когда-то был заселён.
– С чего ты взял? – спросил Шон, ещё ближе подходя двери, вслушиваясь в то, что громогласно кричали люди на главной улице. Тот мужчина в своём любимом горчичном свитере встал на какую-то небольшую коробку и теперь видел практически всех, лишь мы ушли в тень низеньких деревьев, что росли возле каждого из домов.
– Рейн и так уже мёртв. По крайней мере я так считаю. Значит, дом уже пустует довольно давно. А тут появляемся мы и селимся в доме всего на каких-то жалких два месяца. Думаешь, они успели хоть что-то понять? Я подозреваю, что нет.
– Ладно, я тебя понял, – кивнул он мне и начал, практически не поворачиваясь спиной к толпе, вставлять ключ в замочную скважину. Целых десять секунд ему понадобилось на это, и как только деревянная дверь со скрипом отворилась, мы пулей влетели туда и заперли её на все замки.
Моя коляска стояла посреди большой комнаты. Шон сел на диван и закрыл лицо руками.
– Это ещё не конец, – пробубнил он. – Они ведь не остановятся. Ты понимаешь, что это значит?
– Не совсем, – признался я и посмотрел на закрытое окно – на мгновение мне показалось, будто оно открыто. Дрожь пробежала по моему телу.
– Если они выйдут на этого Зарро, то на нас им выйти будет не проблема.
– Думаешь, он расколется?
– Будем надеется, что нет. С виду он крепкий, стойкий. Не знаю, что нужно сделать, чтобы он что-нибудь рассказал о нас.
– Щекотка или утюг. Одно из двух, – попытался пошутить я и криво улыбнулся. Шон в ответ посмотрел на меня со снисхождением. Казалось, ему действительно было жаль меня. Затем он легко, слегка безумно рассмеялся и достал из расстёгнутой куртки сигареты. Дал одну мне, мы закурили и ещё несколько минут сидели в тишине, смотря, как дым таял под потолком.
– Надо валить ночью, – сказал вдруг он. Я вопросительно нахмурился.
– Думаешь, они пойдут к Зарро сегодня?
– Знаю. Ты видишь, как серьёзно они настроены?
Я вслушался в крики за окном и вновь услышал скандирования: «Убить! Убить! За Господа! Убить!»
– Господи, в каком мире мы живём... – горестно вздохнул я и посмотрел на свои ноги. Две сформировавшиеся культи выглядели уже не так безобразно, особенно под подвязанными штанами.
– И не говори, – тихо ответил Шон.
Так мы просидели до вечера, попутно собирая те пожитки, что у нас остались, в наши старые рюкзаки и сумки: шесть банок консервов, несколько бутылей с водой, которые Шон нашёл в небольшой кладовой, оставшиеся три пачки сигарет «Пасифик-Бэй», добытые из одноимённого города, которые отчего-то мне нравились больше всех остальных марок, оставшаяся одежда, нижнее бельё и книга Энни, мы взяли её только чтобы позже смогли почтить её память, даже когда будем далеко от этого могильника.
Мне было по-настоящему страшно. Эти люди... эти люди за окном перестали быть собой, и теперь вся эта религиозная лихорадка приняла новый, ещё более ужасающий оборот. Я любил Бога не меньше этих фанатиков, я простил его и дал ему шанс, смог понять и принять то, что он сделал с моими друзьями и моей и без того никчёмной жизнью. Каждый день читая Священное писание, я начинал проникаться всем тем, чтобы было там сказано, ведь чаще всего Бог говорил нам о верных вещах. Он сказал нам любить друг друга, Он сказал нам не убивать, Он сказал нам не завидовать и не прелюбодействовать, не гневиться на ближнего и желать лишь вечного блаженства в Раю, за которое нужно молиться и совершать добрые поступки. Отчасти и это было неправильным, ведь добро должно быть бескорыстным, иначе это уже не Добродетель – это обыкновенный бизнес, только вместо денег и товара у нас были грехи, индульгенции и вечная жизнь в Земном раю. Мы все рабы Божьи, но так быть не должно. Бог должен быть наставником, а не рабовладельцем, и это меня удивляло больше всего. Люди сами стремились попасть в рамки догмат, сами шли в осознанное заключение канонами, прописанными в Библии, но не стремились им следовать. Они приняли Бога и плюнули ему в душу. А теперь они хотели за него мстить. Как же это глупо звучит.
В эти минуты странного напряжённого ожидания, когда весь мир буквально замирает в предвкушении бойни и вечной крови, я вновь начинал задумываться о том, а так ли я хорош, чтобы рассуждать о правильности и греховности. «И воздам каждому из вас по делам вашим», – говорил Бог. А воздастся ли мне за мои грехи? Гнев, лень, уныние – это лишь малая часть того шлака, что выплёскивал я из себя всю свою жизнь. В детстве я хотел стать кем-то великим: художником, космонавтом, математиком. А в итоге стал никем, как и многие до меня, как и многие после меня будут неосознанно губить свою жизнь.
Бесконечный порочный круг никчёмных людей. Вечное страдание за грехи чужих и за грехи своих.
И кто говорил, что так будет вечно?
Нас обязательно убьют. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так на следующей неделе.
Но я не хотел умирать. И не хотел жить никем.
Наша последняя ночь наступила особенно резко. Чёрный безоблачный купол свалился на землю, и мир утопал в тишине и могильном холоде. Весь день по улицам бродили патрули и набирали тех, кто готов пролить кровь во имя Создателя. Один раз постучались даже к нам:
– Бог зовёт нас на отмщение! Мы должны подчиняться его зову!
Мы промолчали и сделали вид, что в доме в тот момент никого не было. Послышались удаляющиеся шаги.
Когда алое солнце зашло за частокол бесконечного чёрного леса, мы решили, что пора выдвигаться, но почему-то медлили. Наверное, ждали какого-то знака, какой-то подсказки, как беспрепятственно выбраться из этого треклятой обители сумасшедших.
Мы были готовы выходить. Сидели в куртках с рюкзаками на плечах и оказались как можно ближе к двери, чтобы в случае чего быстро уйти. Шон сидел за мной и уже был готов взять ручки моей коляски и повезти куда глаза глядят, в бесконечную тьму, навалившуюся на город. Стояла пугающаяся тишина, свет мы выключили, и от этого становилось ещё более тревожно. Изредка мой друг подходил к окну и смотрел, пытаясь высмотреть отряд разъярённых фанатиков, на всех парах мчащихся к дому Зарро.
– Я напишу ему, – не выдержал Шон, достал телефон и принялся набирать сообщение. Как только он закончил набирать, он вновь подошёл к окну и посмотрел вглубь тьмы, но, похоже, ничего не увидел.
– Что написал? – поинтересовался шёпотом я, словно опасаясь, что они меня могут услышать сквозь стены и несколько десятков метров, если они ошивались где-то поблизости.
– Спросил, что с ним и не пришёл ли к нему кто, – ответил Шон и принялся нервно теребить телефон в своих немного дрожащих руках. Через пять минут напряжённого молчания комнату оглушила неприлично громкая вибрация. Шон посмотрел в экран и помотал головой.
– Сказал, что пока никого нет, но он знает, что они должны прийти.
– Он разве не собирается убегать? – спросил я.
– Сейчас спрошу, – пожал плечами он и вёл в аппарат сообщение. Его лицо в белоснежном свете выглядело очень серьёзным и немного постаревшим.
Уже через полминуты Шон получил ответ.
– Сказал, что выполнил свою миссию и собирается принять свою смерть с достоинством. Сказал, чтобы мы убегали, как можно скорее, потому что потом они пойдут за нами.
– Думаешь, он расколется?
– Наверняка. Пытки – дело тонкое. Не думаю, что он выдержит издевательств, хоть он и выглядит сильным снаружи. А я больше чем уверен, что они не дадут ему умереть так просто.
– Да, ему однако придётся пострадать за их грехи, – вздохнул я и почувствовал, как сердце постепенно начинало ускорять свой ход.
– Они ведь мстят за церковь? – спросил вдруг я.
– Не только, – тут же ответил Шон. – Гарольд тоже пошёл с ними, я больше чем уверен. Его обесчестили, показали всю правду тем, кто не знал о его делах в этой проклятой церкви. Теперь он наверняка хочет мести, а потому поведёт эту разъярённую толпу за собой. За нами.
На часах пробило полночь, на телефон пришло ещё одно сообщение от Зарро.
– Они пришли к нему, – тихо сказал Шон и посмотрел на дверь. Затем встал и уверенно направился к двери. – Нам пора.
Я лишь кивнул, и мы оказались последний раз на этой злосчастной улице, на которую больше никогда не вернёмся.
Мы шли вдоль тенистых дорог, по маленьким грязным переулкам и окольными путями прошли главную, единственную освещённую несколькими мощными фонарями улицу, затем прошли подлесок и поднялись по обратной стороне холма, чтобы попрощаться с Дерилом. Мы пошли на этот риск, потому что не хотели оставлять его одного без предупреждения.
– А, может, не стоит? – максимально тихо спросил я, когда мы поднимались к кладбищу и небольшой плотницкой мастерской, окружённой густой растительностью.
– Мы не можем уйти не попрощавшись.
– Как знаешь. Давай только побыстрее покончим с эти и смоемся из этого гадюшника.
Мы остановились возле маленького домика. Шон дёрнул ручку двери, и та с лёгким скрипом открылась, обнаружив свои внутренности. Но то, что мы увидели, полностью шокировало нас.
Дерил висел под потолком, повешенный на крепкую верёвку. На голове его темнело странное пятно. А к ноге приклеена странная бумажка с надписью: «Это за Господа».
– Вот сукины дети, – выругался Шон и, подавляя эмоции, тихо прикрыл дверь. Я видел, как он злился, как в его глазах блестел огонь ярости и гнева. Ещё немного, и он сам бы пошёл резать неверных направо и налево. Мне было отчего-то стыдно, что вера стала орудием возмездия. Было стыдно, что люди обернули слова Бога так, как им удобно. Было стыдно, что из-за религии, говорящей нам любить, мы готовы друг друга убивать.
Вдруг откуда-то снизу послышался выстрел. Громкий хлопок разлетелся по всему городу, и звон его повис в темноте и тишине. Издали я мог заметить дом Зарро, там ещё горел свет, но из дверей начали выходить тёмные силуэты с фонарями в руках. Они рассредоточились по небольшому пустырю в поисках новых жертв, то есть нас.
Один луч фонаря скользнул по холму, прошёл мимо нас, вернулся и снова скользнул по нам, но уже чуть медленнее. Я насторожился и покрепче вцепился в подлокотники коляски. Так мы и замерли на холме, на котором мы боялись шевельнуться. Расстояние между нами и фанатиками было небольшое, и заметить нас им не составляло труда. Внизу кто-то крикнул «Лови их!» и толпа фонарей тут же ринулась в сторону холма, в сторону разрушенной церкви, что к концу уже осыпалась ещё сильнее.
Шон тут же пулей вылетел в заросли. Мы продирались сквозь колючие кусты и поросшие плющом тропинкам, о которых никто и знать не знал. Одна ветка особенно больно ударила меня по лицу шипом, и я почувствовал на своей щеке холодную кровь.
– Прости меня, – сказал он мне на ухо, и в этот момент мы вышли на край небольшого, но крутого оврага, на дне которого рос тёмный лес. – Прости, но так нужно. Я должен спасти хотя бы тебя.
– Что ты задумал? – шикнул я, повиснув практически над краем бездны.
– Я вернусь за тобой. А если не вернусь, то выбирайся сам. Ты должен жить, Блейк, должен нести свет людям. А я уже своё отсветил.
– Но...
– Прощай. Ты был мне самым дорогим человеком.
И он толкнул меня в бездну.
Я с трудом открыл глаза и сначала подумал, что умер и попал в бесконечную тьму. Но зрение понемногу начало привыкать, и вскоре в гнетущей ночи я смог разглядеть высокие кроны деревьев, и в нос ударил запах влажной сгнившей листвы. Поначалу мне даже не удавалось вспомнить, кто я и где нахожусь, но затем воспоминания нахлынули огромной всепоглощающей волной, и я тут же отшатнулся от края оврага в надежде, что меня никто не найдёт.
Посмотрел на свои ноги – отрезаны по колено. Коляска лежала неподалёку и была разломана практически полностью. Мне было не по себе, холод кружил голову, и изо рта вырывались облачка белёсого пара, что таяли спустя секунду после появления на свет. На левой щеке засохла слегка размазавшаяся кровь.
Где-то сверху послышались голоса и шум разрезаемых веток. Я вспомнил, кто за мной шёл и что они со мной могли сделать, если поймают, потому отполз до ближайшего дерева, скрытого в тени остальных и замер. Сердце билось так сильно, словно хотело проломить мою грудную клетку, перекрошить рёбра и раздавить лёгкие. Я продолжал сидеть и молча глядеть в пустоты леса, вслушиваясь в то, что происходило позади меня.
Вдруг тьму разрезал неяркий луч фонаря – похоже, заряд был на исходе. Он немного осветил небольшой участок, на котором я и очнулся и тут же исчез. Послышалось что-то вроде: «Подох, точно вам говорю».
Я сидел, не шевелясь, ещё несколько минут прежде чем решился пробираться сквозь лес в поисках спасения. Аккуратно, но быстро вышел из-за своего укрытия и на четвереньках (вернее, на подобии четверенек) пополз в сторону тьмы, в сторону непролазного опасного леса, в котором, наверное, жила моя смерть. Боль окутала моё тело полностью, то и дело приходилось вытирать кровь, льющуюся с разбитой головы, щеки и лба. Ноги ныли, ужасно ныли и, казалось, сейчас просто взорвутся, разбросав мышцы, оставив голые кости. Но я не сдавался и продолжал продвигаться сквозь лес.
Мне было страшно, что они ринутся за мной сюда, в лес, но понимал, что, возможно, опасность миновала. Расслабляться было ещё рано, и я не собирался сдаваться.
Несколько раз я обессилено падал на холодную землю, заботливо укрытую влажной листвой и грязью. Один раз почти потерял сознание от боли в ногах и от перенапряжения в руках, но продолжал смахивать кровь с лица и продвигаться всё дальше и дальше – навстречу жизни, новой жизни без религии и бесконечного фанатизма и порчи смысла истины.
Не знал я, сколько прошло времени, но через неопределённое количество времени я заметил над головой светлевшее сквозь кроны деревьев небо. Звёзды начинали меркнуть, а это значило, что ночь возмездия закончилась, и я, наверное мог вздохнуть спокойно, поэтому просто упал на спину и, глубоко дыша, обессиленно смотрел на начинающийся день. Розоватый, до ужаса спокойный рассвет медленно вступал в эти земли, словно знал, что теперь солнце – хозяин этого мира, и что никакая ночь, никакие фанатики, жаждущие смерти неверных, не смогут помешать началу нового, мирного дня.
Я лежал ещё несколько минут или несколько часов и вслушивался в тишину. Сквозь шум деревьев в вышине я смог расслышать звук проезжающей мимо машины. Я встал и оглянулся. Вдали виднелась пустая каменная лента дороги. Прошло много времени, я в этом убеждался всё больше, ведь когда я продолжил свой путь к спасению, то небо совсем уже посветлело, и розовый налёт пропал с неба, оставив лишь пустое безоблачное пространство над головой да крики воронов в ветвях.
Во мне словно что-то открылось. Второе дыхание, новый глоток жизни, простая жажда спасения и страх смерти – это можно было назвать как угодно, но одно я знал точно – моих сил хватит только до этой дороги.
Я пробирался сквозь торчащие из земли корни, упавшие острые ветки и грязные рассыпавшиеся прямо в руках листья. Дорога всё приближалась и приближалась, и когда я преодолел последний рубеж и рухнул на холодный ровный асфальт, то почувствовал, что уже отключаюсь.
Вдали слышался гул проезжающей мимо машины, и в голове моей промелькнула мысль: «Хоть бы он остановился», – и я тут же потерял сознание.
Стоило мне вновь открыть глаза, как я увидел перед собой бескрайнее синее небо. Оно двигалось вместе со мной, в такт дрожи машины, в которой я оказался и молил Господа о том, чтобы всё это кончилось.
Я лежал в багажном отделении старого пикапа и пытался вслушаться в то, что говорил водитель внутри. Там не было радио – лишь два уставших голоса.
– Ай да сукин сын, каков! – чуть ли не восторженно сказал один. – Пытался уйти, даже через лес ушёл, ну а мы тут как тут.
– Просто олух. Бог ждёт его. Думаю, эта жертва будет самой значимой за последнее время. Помнишь того старика, Рейн, кажется? Он был вообще ни о чём, даже никаких благ Бог нам не послал за него. Но зато этот... своём другое дело.
Мой мозг пронзила ужасная мысль. Я понял, в чьей машине оказался и куда ехал. Они везли меня обратно в тот город, чтобы принести меня в жертву Богу. Но хотел ли он этого? Не знаю, не хочу думать. Я хочу жить.
Я хотел было приподняться, но не смог этого сделать – мои руки и остатки ног были крепко привязаны кожаными ремнями и верёвками. Из моего нутра вырвался животный крик отчаяния. Я начал осознавать всю обречённость нашей вселенной.
Не в Боге было дело, не он был виноват. Во всём всегда были виноваты сами люди. Свои грехи мы вешали на других, пытаясь освободить себя, но в этот раз всё зашло слишком далеко. Мы возвращаемся в эру дикости и сплошного невежества. Бог тут абсолютно не при чём. Мы сами уничтожаем в себе человеческое и даже не пытаемся восстановить то единственное и прекрасное, что в нас оставалось.
Церковь прогнила для меня окончательно. Бог для меня умер. И я знал, что это уже навсегда, потому что понял в самый последний момент, чего же Он хочет на самом деле.
Он хотел крови, нашей крови. Ему даже не надо было стараться, ведь мы сами отлично приносим друг друга в жертву, даже без всяких приказаний и наставлений, как это было в той самой великой книге. Бог питается нашими страданиями и болью, а нам всё равно – Мы продолжаем питать его, и мощь его крепнет с каждым днём.
Бог хочет крови. Похоже, то была моя последняя великая мысль на этой земле.
А большего говорить мне и не надо.