Глава XIV
Наш путь длился практически пять суток. Преодолев несколько огромных плато, побывав в нескольких крупных городах, наполненных такой же жизнью, как и в родном мегаполисе, я начал понимать, что не от места зависит сможешь ли ты начать жить заново. Люди везде одни и те же, города одинаковы, лживые улыбки и притворный плач, жалость, сожаление, гордость и предрассудки. Мы воспитаны по одной и той же схеме, из нас пытаются сделать глупых марионеток, которые будут беспрекословно выполнять требования вышестоящих, которые пойдут на войну и умрут за нечто, что некоторые называют родиной. Это всё так странно – осознавать свою принадлежность к такому грязному и несовершенному миру. Поначалу я отказывался это принимать. Проезжая по окраинам разных захолустных городков, я думал, что это лишь исключение из правил, что, возможно, где-то за океаном всё по-другому: и солнце ярче, и трава зеленее, и жизнь лучше. Но чем дольше мы ехали, тем больше убеждался в том, что весь мир одинаков в своей удручающей ничтожности и что каждый из нас – его маленькая часть, которой суждено стать винтиком в огромном аппарате Системы.
Грустно. Грустно и противно.
И всё было бы так хорошо, если бы не такой долгий путь в неизвестности. Меня распирало изнутри это странное чувство ожидания, оно разъедало бешено колотящееся сердце и заставляло нахмуренно оглядываться по сторонам, пропуская мимо ту красоту, что была иногда вокруг. Машина неслась по ровным дорогам, люди на обочинах глотали пыль, мы смеялись и пытались сделать вид, что ничего не происходит. Как-то на одной из остановок на заправке Шон подошёл ко мне и сказал:
– Думаю, всё, что было во время нашей поездки, останется на этих дорогах.
Я сначала не понял, о чём он говорил, но спустя какое-то время, когда мы уже давно оставили бензоколонки за горизонтом, до меня начало доходить, что Шон имел в виду. Наше странное ощущение счастья и свободы останется здесь: в этой машине, в этих искренних улыбках, в шутках и книгах, в Айзеке, Джерри, Шоне и Энни. Может быть, и во мне останется хотя бы капля воспоминаний, которые изредка будут напоминать о себе, и во мне вновь и вновь будет просыпаться гнетущее чувство ностальгии, которое я так не любил. Прошлое отравляет настоящее. Настоящее отравляет будущее. А будущего у нас как не было, так и нет.
Когда мы проехали чуть больше половины пути, начались некоторые проблемы. У Айзека вновь начался приступ. Мы плыли по дороге, и не думали ни о чем, как вдруг из кабины донеся приглушённый стон моего друга. Даже сквозь ветер, я услышал его, потому что был всегда настороже, ожидая, что всё повторится вновь.
Энни тоже расслышала этот стон и, поднявшись, постучала по крыше пикапа, крича:
– Останови машину! Останови сейчас же!
Через пару секунд мы уже свернули на обочину, двигатель заглох, и из водительского кресла вышел Джерри: измученный от бесконечного пути. Он сначала хмуро смотрел на Энни, готовясь накричать на неё, но, услышав стон, открыл дверь машины и начал говорить Айзеку:
– Опять?
Молчание.
– Где лекарства? В сумке?
Он высунулся из кабины и показал на сумку, что лежала наших ног. Помимо уже наполовину съеденной еды там лежали несколько ампул с прозрачной жидкостью, спирт и пара шприцов. Я порылся внутри и, вынув все эти принадлежности, быстро вручил их Джерри. Тот быстро приготовил всё, что нужно, наполнил шприц лекарством, залез обратно в машину.
– Не дёргайся, Айзек? Что, прям настолько больно?
Молчание.
– Да я понимаю, но это для твоего же блага. Терпи.
Легкий вскрик пребывающего в агонии Айзека, затем облегчённый выдох.
– Всё, – сказал Джерри. – Лежи. Что? Кого позвать?
Он высунулся вновь и подозвал меня.
– Говорит, хочет, чтобы ты с ним побыл. Давай, лезь в машину и поехали. Нужно быстрее к Рейну.
– С ним всё нормально? – спросил я, понимая, что это очень глупый вопрос в данной ситуации.
– Пока что да. Лекарство я ему дал, не знаю, насколько его хватит, – напряжённо и тихо ответил Джерри. – Думаю, скоро нужно будет увеличивать дозу, а ампул осталось не так много. Всё, некогда болтать, залезай и поехали. Я уже не могу так, слишком тяжело переносить и дорогу, и кричащего Айзека.
– Мы далеко от города? – спросил я.
– Нет, проехали больше половины пути. Завтра утром или днём точно будем там.
Я посмотрел на солнце, медленно клонящееся к рыжему горизонту.
– А если поторопишься, то, может, приедем и раньше, – добавил тот, заметив мой напряженный взгляд.
– Ладно, поехали, – буркнул я и залез на заднее сиденье. Айзек лежал, вытянувшись вдоль всех сидений, но, только увидев меня, тяжело встал и уступил место справа от себя. Я быстро уселся, и парень положил свою голову мне на колени. Джерри легко хлопнул дверью и вновь сел за руль. Энни осталась в багажнике одна, и теперь смотрела в маленькое окошко и напряжённо буравила взглядом Айзека. Он посмотрел мне в глаза и попытался улыбнуться, но не смог. Пот лился с него ручьями, поэтому я достал небольшое полотенце из второй сумки, что оставалась здесь, рядом с Айзеком и постоянно заботливо вытирал ему лицо.
– Спасибо, – прохрипел он. – Мне уже легче.
Я вздрогнул – его голос стал ниже и угрожающе хрипел.
– Не за что, Айзек. Лежи, а лучше поспи, тебе станет легче.
– Надеюсь. Но я не хочу засыпать.
– Почему? – изумился я.
– А вдруг я больше никогда не проснусь?
– Проснёшься, – серьёзно парировал я. – Многие люди мечтают о вечном сне, но я тебе не дам уйти. Не сейчас. Мы ведь почти доехали.
– Будет обидно, если не доеду, – усмехнулся Айзек и прокашлялся. – В любом случае, я рад, что вы все были рядом со мной всё это время.
– Вот именно. Разве это не главное?
– Главное. Я не хочу умирать. Я ведь ещё ничего в своей жизни не видел.
– У тебя будет целая жизнь, чтобы увидеть всё. Я тебе помогу.
– Поедешь со мной?
– Без проблем, Айзек.
– Спасибо, – слабо сказал он. – Лучше увидеть всё перед тем, как умру. Детство у меня всё равно было не очень, да и остальная жизнь тоже красками не сияла.
– О чём ты?
– О том, что мне довелось пережить.
– Что произошло? – я был заинтересован, но в то же время напуган. Что такого могло произойти с этим милым с виду парнем за его короткую жизнь? Тяжелые вопросы начали заполнять мой разум, но я продолжал напряжённо смотреть на друга.
– Много чего. Отец с матерью постоянно пили, мной не занимались вовсе. Знаешь, уже тогда, – он на мгновение замолчал, словно умер, но затем в его взгляде вновь заблестела искра жизни, и его глаза устремились на меня, – уже тогда, лет в семь я жил сам по себе. Даром, что не спился, как они или не умер.
– И что ты делал один?
– Ничего особенного. Чаще всего просто сам заботился о себе. Ходил гулять, готовил поесть и того, что было в холодильнике, убирался – сплошные бытовые муки.
Айзек на пару минут замолчал, смотря в слегка грязное за окно, за которым плыл однообразный пейзаж, превращающийся в сплошное смешение цветов, света и тени. Я и не заметил, как мы вновь тронулись с места.
– Всё это время, – вдруг встрепенулся парень, – я жил так отстранённо. Я был не Айзек, а кто-то совершенно другой. Я начал понимать это где-то в пятнадцать, потому что так и не смог ответить себе на вопрос «кто я такой». И с каждым днём... я всё больше чувствую, что перестаю быть собой. Так странно терять себя, словно кто-то душу забирает по крупицам.
– Я иногда чувствую то же самое, – только и смог ответить я. – Не переживай, ты с нами, всё хорошо, и себя ты не потеряешь. Это сложно, сложнее, чем ты думаешь.
– Тогда как это происходит?
– Долго и мучительно. Годы могут уйти на то, чтобы стать таким же, как и все, как серая масса, которая нас окружает. Совсем безликим. Вряд ли ты станешь совсем безликим. Ты же всё-таки человек, и ты тоже чувствуешь, у тебя есть цели и убеждения. Пока ты можешь делать то, что тебе нравится, пока не перестанешь думать и сопротивляться, ты не исчезнешь, это я тебе гарантирую, – я на пару мгновений замолчал, понимая, что эта беседа может завести нас обоих в ещё большее отчаяние. – Хотя я не могу сказать о себе, что «я» всё ещё есть. Это стирание незаметно.
– Не хочу становиться, как все. Это худшее, что может произойти.
– Не думай об этом. Сейчас всё хорошо, – ответил я и положил руку на его лоб. Он был горячий, словно раскалённая сковорода. Я ещё раз вытер испарину полотенцем. – Спи. Когда проснёшься, то мы уже будем на месте.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Айзек закрыл глаза, его дыхание стало чуть ровнее, тело перестало дрожать, и мышцы словно обмякли и стали вязкими, обессилено упав.
Так мы и ехали вдаль. Навстречу чему-то новому и неизвестному.
Я вновь стоял в поле и смотрел на кроваво-красный закат. Дул сильный северный ветер, казалось, что он даже приносил запах с моря, но когда я оглядывался, то не видел ничего, кроме бескрайних просторов. Только лишь не было цветов, трава стала желтоватой, выжженной и больше походила на сено. Облака стояли чёрные и недвижимые. Словно огромные монстры с небес они нависли надо мной, и от этого становилось неуютно.
Передо мной вновь предстал он. Тот, о ком я теперь пытался забыть, и тот, кто постоянно пытается ворваться в мою жизнь.
– Зачем ты приходишь ко мне? – я вопросительно развёл руками. – Я уже сказал, что больше не хочу тебя знать.
– Просто навещаю время от времени, – спокойно ответил Игмас и опустился чуть ниже к земле. – Зачем так злиться?
– Потому что я знаю, кто ты на самом деле.
– А вот это уже интересно, – ответил он. – И кто же я в твоём представлении?
Я на несколько секунд замолчал, злобно глядя на Игмаса. Он завис в какой-то насмешливой позе, словно знал куда больше, чем я, и от этого мне хотелось прогнать его ещё больше.
– Ты тот, кто убил моих друзей. Это ведь был ты, да?
Игмас в ответ лишь раскатисто рассмеялся: грустно и одновременно надменно. Первый раз видел его таким... эмоциональным.
– Нет, это не я, – ответил монстр, словно хотел отвести от себя все подозрения.
– Всё убийцы так говорят.
– А как ты докажешь? У тебя нет ничего, никаких доказательств и при этом ты смеешь обвинять меня в чём-то? – парировал Игмас.
– Ты – Игмас. Этого достаточно.
– Похоже, ты ещё многого не знаешь, – ответил он и отошёл в сторону уходящего за горизонт солнца. – Ты так глуп, Блейк, так глуп и наивен в своей «правоте». Ты стоишь передо мной и пытаешься как-то прогнать меня, желаешь моей смерти или вечных мук. Но, видимо, ты не знаешь, с кем говоришь по-настоящему.
– Ты точно не Дьявол. Ты сам говорил мне в нашу первую встречу, что ты даже близко не он, – нахмуренно ответил я. – К чему всё это? Что ты скрываешь?
– Да, и близко не Дьявол.
– Бог? – сказал я неуверенно.
– Наконец-то ты понял, – облегчённо вздохнул Игмас и скрестил руки на груди. – Я уж думал, до тебя никогда не дойдёт.
– Нет, ты не Бог. Не может быть.
– Это почему же?
– Бог для меня давно мёртв, Игмас.
– Оказывается, я живее всех живых, – усмехнулся монстр и подлетел чуть ближе.
– Тогда почему ты выглядишь, как чудовище?
Он на пару мгновений задумался, словно принимая решение продолжать этот разговор или нет. Он отвёл взгляд в сторону востока, откуда на нас шла бесконечная тьма неба без звёзд – простая пустота, в которой нас обоих ждала смерть.
– Это ты так меня представляешь. У каждого свой Бог. Для тебя – это Игмас, которого ты так теперь ненавидишь. Для кого-то другого Бог может предстать в любом другом обличии.
– Получается, у тебя нет собственного лица?
– Я многолик, Блейк. У меня нет своего, я подстраиваюсь под каждого, кто хоть как-то связан со мной.
– Как мои друзья были связаны с тобой? – яростно спросил я, понимая, что начинаю злиться и того и гляди полезу на него с кулаками. Но что я мог сделать против Бога?
– Они слишком много знали. Ты не понимаешь, Блейк. Всё серьёзней, чем ты думаешь, намного серьёзней. Думаешь, та книжка, которые вы все так любили читать – простая фантазия автора? Думаешь, он всё это выдумал?
– Игмас реален?
– Более чем, – серьезно промолвил Бог. – Он был существом из другого мира. Не скажу, что в том мире находится, да лучше тебе и не знать. Твои друзья... они решили призвать Игмаса по той инструкции, что была написать в книге этого сумасброда Гедельмана.
– Гедельман знал об Игмасе?
– Он знал, как его призвать и решил рассказать об этом всем. Как видишь, ни к чему хорошему это не приводит. Не нужно лезть туда, где тебе не рады, Блейк. Твои друзья совершили большую ошибку, решив пустить его в наш мир. Это была бы большая потеря для всего вашего мира.
– Ты убил их, чтобы спасти мой мир?
– Мне пришлось. Я не жалею об этом, всего лишь вынужденная мера. Я спас миллиарды жизней, которых сам и создал. Разве это не заслуживает уважения?
– Ты слишком самовлюблён. Тебя никто не просил нас спасать. Ты никому не нужен теперь, все верят в другое.
– В деньги? – начал вдруг Бог. Казалось, он начинал злиться. – Друг в друга? В Дьявола? В кого они начали верить, Блейк? Твой отец был священником. Он верил в меня, хоть и был отвратительным человеком.
– Куда он попал? – спросил вдруг я.
– В Чистилище. Он там пробудет ещё очень долго, пока не пройдут десятки, сотни лет. Таковы законы Божьи. То есть мои законы.
– А потом что будет? Ты пустишь его в Рай?
– Для начала он должен пройти Чистилище. И я не могу быть уверен, что он быстро пройдёт все семь кругов. Да и зачем тебе о нём знать? Он мёртв, ты должен быть счастлив, как никто другой. Твоя мать тоже счастлива, Блейк, она теперь свободна и может делать, что хочет. Почему ты так о нём печёшься?
– Хочу быть уверен в том, что он будет страдать за всё то, что он сделал со мной и с мамой. Думаю, он заслуживает наказания.
– Он покаялся в грехах. Он извинился за свои грехи и будет наказан.
– А что тогда будет со мной?
– Не знаю. Если ты не остановишься, то мне придётся сделать так, что ты замолчишь навсегда.
– Чего ты хочешь от меня?
– Я просто хочу завершить то, что начал. Вот и всё. Ничего личного, Блейк, просто не привык останавливаться на полпути.
– С нашим миром ты решил отойти от этого принципа.
– Возможно, ты и прав. Твой мир мне противен, и я очень жалею, что вообще позволил ему существовать. Вы живёте неправильно. Где ваша совесть, где страх смерти и мучений? Почему вы так уверены в том, что нет никого, кто смог бы вас судить после того, как вы попадёте в могилу?
– Времена меняются. Боги больше не нужны, нам хватает самих себя.
– Перестань, Блейк, ты нагоняешь тоску. Всегда были такие, как ты. Такие же агрессивные и отчаявшиеся, болезненно выглядящие, измученные. Таким людям не место даже в таком мире, как этот.
– Здорово. Я, конечно, всегда знал, что лишний на этой планете, но чтобы настолько. Похоже, ты действительно не любишь спасать тех, кто разочаровался в тебе.
– Это не моя вина. Ты сам всё испортил. Твоя жизнь загублена, но чьими руками, Блейк? Кто бил твоего отца, кто убил того кота ради мнимого освобождения, кто резал себе руки ради прощения? Заключив договор, ты был обязан его выполнить, но я тебя даже не особо принуждал. Почему ты на это пошёл? Неужели ты думал, что я способен на такое?
– А ты помнишь, что об этом говорилось в Библии? Ты ведь сам мне цитировал эти слова. Я их принял, доверился тебе, стал делать то, что ты скажешь. И теперь жалею, что вообще пошёл на это.
– Эти слова я помню. «Да и всё почти по закону очищается кровью...»
– «И без пролития крови не бывает прощения», – закончил за него я и нахмурился. – Знаю я всё это. Теперь это кажется мне полнейшей бессмыслицей.
– Это твоя вина, что ты пошел на поводу у меня.
– Не перекладывай ответственность.
– Хорошо, – серьезно ответил Бог. – Не буду. Но от тебя я всё равно рано или поздно избавлюсь. И от девчонки твоей, Энни. Она такая же, как и ты. Слабая, отчаявшаяся, бесконечно наивная и глупая в своих помыслах. Такие люди здесь не нужны, и ты это сам прекрасно понимаешь. Выживает сильнейший, Блейк, но ты к их числу, к сожалению, не относишься.
– Удачи с моим убийством, – сказал я язвительно. – Надеюсь, ты сделаешь это настолько скоро, что я даже этого не замечу.
– Быстрая смерть – слишком просто для тебя. Скоро ты сам всё поймёшь.
– Уходи, – с металлом в голосе сказал я. – Я тебя ненавижу.
– Взаимно, – ответил он, и мир тут же начал рассыпаться прах. Сквозь прочный купол тишины, сотканным из моих предрассудков и слёз начали прорезаться тихие звуки, словно тонкие полосы свет разрезали тёмное полотно предрассветного неба. Мир рассыпался на моих глазах, и сам я тоже становился пеплом, что ветер уносил куда-то за солнцем, на запад. Наступила вечная тьма. И я открыл глаза.
Я лежал на чём-то могильно холодном. По спине пробежала дрожь. Вокруг меня столпились мои друзья, они смотрели на меня напряжённо, грустно и словно бы просили прощения. В голову резко ударила боль, словно огромная толстая игла вонзилась в висок и начала свой нехитрый путь к уставшему от всего этого мозгу. Я зажмурился, надеясь, что станет лучше, но ничего не происходило. Сквозь мутный поток неразборчивых звуков послышались крики, чьи-то серьёзные голоса. И сквозь эти мелодии смерти я смог расслышать лишь несколько фраз:
– Кажется, очнулся, – по голосу это словно бы был Шон. – Хорошо, что живой.
– Чего не скажешь об Айзеке, – то был Джерри. – Поверить не могу...
– Я тоже, – послышался голос Энни. Она была ужасно напугана.
– Что... что случилось? – с огромным трудом смог сказать я, и слова с мертвенным скрежетом и хрипом вырвались из моих уст. – Где Айзек?
Несколько секунд показались мне вечностью. Вокруг меня витали странные звуки, сливающиеся в одно больше страшное нечто, что готовилось пожрать мои внутренности и отдать меня на растерзание вечности. Я хотел переспросить, но уже слишком ослаб, чтобы что-то ещё говорить.
– Айзек погиб, – сказал кто-то тихо и напряжённо. – Мне жаль, Блейк. Ты даже не представляешь, как нам всем жаль.
И в этот миг мир начал вновь рассыпаться. И моей последней мыслью перед тем, как я практически уснул навсегда, была лишь цитата из Библии: «Очищается кровью».
Жертвоприношение, промелькнула у меня в голове ярчайшая мысль, озарившая разум. И тут же погасла, оставив меня в пустоте, в бездне, что смотрела мне в душу и пожирала тело заживо, пуская кровь, выдавливая воздух из убитых лёгких, вытаскивая мозг и разбирая его на мелкие кусочки.
И в тот момент я был несказанно рад этому. Рад, что Бог сжалился надо мной и решил подарить мне быструю смерть. Ту, которую я никак не заслуживал.