Глава X
Утро было отвратительным. Я очнулся возле одного из смятых стальных контейнеров с наклейкой какой-то компании и множеством некрасивых, уродливых граффити. Сквозь огромные змеи магистралей на меня ниспадал бледный солнечный свет, пробиваясь сквозь полупрозрачную дымку облаков, преодолевая миллионы километров безвоздушного пространства. Было тихо, отчего-то машины в то утро не ездили по дороге надо мной, и город словно задышал чуточку свободнее. Казалось, и здания стали светлее, отбросив свой прежде мрачный жутковатый вид, и асфальт стал ровнее, дороги очистились от вечной грязи и налипшей желтоватой листвы, налипшей на землю. Откуда-то из центра слышался грохот машин, но был практически пустым звуком по сравнению с тем, что обыкновенно звучало на магистралях. По сравнению с темной ночью, здесь была благоговейная могильная тишь, которой я наслаждался, как и прежде, держась дрожащей грязной рукой за сальную голову. Перед глазами картинка немного расплывалась, краски терялись, становились то бледнее, то вновь ярче, почему-то все кружилось и мерцало. Но стоило мне предпринять попытку встать, как весь мир вновь поглотила тьма.
Но уже ненадолго. Стоило вновь открыть глаза, как я увидел прямо перед своим взглядом темную асфальтированную дорогу, а прямо на ней – алое пятно, медленные струйками растекавшееся повсюду, уходя в водостоки, в это скопище отвратных отходов, огрызков, еды, экскрементов, дохлых крыс, полумертвых отходов общества, социального дна и отшельников. Всё смешивалось в один сплошной ком мрака, в живую субстанцию, что медленно, но верно пожирала наш город, съедая первым делом водопроводные трубы, затем – фундаменты, а после уже – асфальт, сами здания, людей, машины, электрические фонари, что так спокойно сияют во тьме, освещая затерявшимся путникам дорогу; эти огни отражались в слегка пыльных окнах, оставляя город умирать, но уже со светом и грохотом машин на магистралях.
Вдруг что-то в моей голове щёлкнуло, и я вдруг самостоятельно поднялся и вновь облокотился на контейнер позади. Осмотрелся – Игмаса нигде не было. «Ушёл по делам, – сказал сам себе я, ни разу в это не веря, – Всё будет хорошо, Блейк». Трудно было поверить в эти слова, ведь после всего того, что случилось, я не мог сказать, что моя жизнь вновь начала восхождение к Олимпу гедонизма и вечного счастья. Даже наоборот – я катился в пропасть, цепляясь за влажную глину, грязь, дерьмо, за трупы погибших раньше меня, за друзей, за врагов и семью, которой лишился. Я чувствовал, как тьма дышала мне в затылок, как томно шептала мне: «Иди ко мне, это не больно», а я не верил, и отчаянно цеплялся за жизнь, пытаясь вырваться из цепких лап смерти. Я смотрел в бездну, а бездна смотрела на меня в ответ, и этот ужасный взгляд я никогда уже не забуду.
Я пошарил по карманам куртки и всё-таки смог нащупать в одном из них свой старый телефон. Он был почти разряжен, но заряда должно было хватать, чтобы сделать один единственный важный звонок.
Запищали кнопки, прогибаясь под моими холодными пальцами, на маленьком цветном экране показались цифры, которые я уже успел запомнить наизусть. «Девять-четыре-шесть, семь-три-пять», – шептал себе я, пытаясь посильнее вдавить залипающую кнопку «семь».
Длинные гудки. Много гудков, сливающихся в один сплошной гул. Я смахнул выступивший на лбу пот, оглядел руку – она была в крови. Похоже, ударился, когда во второй раз потерял сознание. Я вымыл её в ближайшей луже, что мутнела в паре сантиметров от моего уставшего тела.
– Да? – спросил давно знакомый мне голос. Я облегчённо улыбнулся и попытался что-то сказать, но вышло совсем невразумительно.
– Что-что, простите? – уже чуть настороженно спросил голос. – Кто вы?
– Э-это... это я, Энни, – с трудом выговорил я, чувствуя, как вновь подкашивались ноги и начинала кружится голова. – Блейк.
– Блейк? Что случилось? Где ты сейчас?
– Погоди секунду, – сказал я и отвернулся, прочищая желудок, в котором и так ничего не было уже целых два дня. Я вновь приложил трубку к уху. – Энни, мне нужна помощь.
– Где ты? Я вызову туда «скорую»!
– Не нужно, у меня все нормально.
– Тогда зачем ты позвонил?
– Ты одна дома?
– На несколько дней. Тебе нужно переночевать?
– Да, если можно, – почти прошептал я. – Когда вернутся родители?
– Не знаю. Сказали, что едут в соседний город, вроде как в Голдспрингс, хотят отдохнуть от рутины. Но время возвращения не сообщили.
– Это неважно. Важно, что у тебя есть место хотя бы на пару дней.
– Они уехали только вчера, так что время у тебя есть. Приходи.
– Уже иду. Буду... – сказал я и вдруг ещё раз прочистил желудок практически на себя – вовремя успел отвернуться, – Буду через полчаса, может, чуть больше.
– Буду ждать.
Я выдал лишь кроткое «угу».
– Будь осторожен. Я боюсь за тебя.
– Не волнуйся, Энни. Со мной всё в порядке. Скоро приду. До встречи.
– До встречи, – сказала она и практически тут же положила трубку. Послышались короткие душераздирающие гудки одиночества.
Кое-как встав на ноги, слегка шатаясь, видя мир всё ещё слегка размытым, я побрел в сторону городской дороги. Пройдя пару метров, обернулся и увидел алтарь. С фотографии на меня всё так же жизнерадостно глядели мои друзья, которых я любил и всё никак не мог позабыть то, что так быстро уничтожило меня изнутри, словно пуля, пронзившая сердце. Мне было так непривычно смотреть на них днём, при солнечном свете – в это время суток они выглядели как-то особенно безжизненно и серо. Фотография потихоньку выгорала, оставляя лишь самые темные силуэты, высветляя и без того светлые участки. Я развернулся и, опираясь на контейнер, добрел до алтаря и, сметя оттуда все свечи, взял фотографию и, сложив её вдвое, положил в куртку. Затем вновь развернулся и пошёл в сторону дома Энни. Я не знал, смогу ли пройти этот долгий путь, но отчего-то знал, что я усну навсегда не сегодня и даже не завтра. Когда-нибудь, когда солнце будет висеть над горизонтом, а рыжие облака будут плыть по бескрайнему небу маленького тихого городка, я умру, навсегда забывая обо всём, что меня здесь держало – друзья, развалившаяся семья, умирающий город, обрушивающийся у меня на глазах, смерть на каждом шагу, руки, по локоть испачканные в крови тех, кому я не хотел причинять зла.
Я шёл по утреннему городу и знал, что это не навсегда. Знал, что жар спадёт, что солнце скроется за тёмными облаками и посыпется крупный грязно-серый снег, люди уйдут в дома и будут пить мятный чай с шоколадными пряниками, а после встречать Новый год и Рождество, а я... я буду неизвестно где. Один лишь Бог мог бы мне сказать правду, если бы он мог говорить. Но, похоже, в новом мире Бог – немой.
Я наврал сам себе. Путь занял не тридцать минут – целый час тяжелой ходьбы по переулкам и укрытиям в тенях подворотен и старых крыльцов. Мне не хотелось попадаться на глаза полиции, а уж такого яркого, вернее, грязного персонажа, как я, они просто не смогли бы пропустить мимо. Я знал, как это работает – они видят неряшливого, на вид пьяного мужчину, останавливают, просят документы (а их нет в девяносто процентов случаев), после того как выясняется, что документов нет, человека везут в участок и начинает работать огромная, хрипящая, покрытая ржавчинной времени машина бюрократии и бумажной волокиты. И в итоге получалось так, что именно этот неряшливый мужчина был виноват в ограблении, убийстве, поджоге, нападении или хулиганстве. Полиции нужна хорошая раскрываемость дел, а так как подозреваемых не всегда хватает, приходится прибегать к довольно коварным и грязным методам.
И я не хотел становиться одним из тех «счастливчиков», которые первым же делом попадут за решётку.
Когда я позвонил в домофон, нажав нужную кнопку возле номера квартиры, в которой и жила Энни с родителями, несколько секунд царила тишина, нарушаемая лишь грохотом машин и бурлящей жизни где-то вдали, где-то в самом центре, где всегда было шумно. Дом моей подруги находился на окраинах, в спальном районе, в котором обычно ничего и никогда не происходит. Таких мест полно по всей планете, и все практически как один похожи друг на друга: те же невысокие десятиэтажные здания из красного кирпича, узкие лестничные клетки, наполненные сигаретным дымом и окурками, маленький лифт, со скрежетом поднимающийся по тёмной облезлой шахте, словно по чьим-то внутренностям, тусклый свет лампочек, обшарпанные тонкие двери и куча ненормальных людей вокруг.
– Второй этаж, – сказала хрипло Энни сквозь динамик домофона, и дверь отворилась, разевая свою тёмную пасть, приглашая войти в эту обитель зловония.
Я ответил кротким испуганным «угу» и аккуратно вошёл внутрь. Стоило мне скрыться во тьме, как дверь позади тут же захлопнулась. Я поднялся по небольшой лестнице к дверям лифта. Он был где-то на верхних этажах, потому нажал кнопку вызова и принялся ждать. Наверху что-то загрохотало, и понемногу начало опускаться, скрипя и кряхтя в шахте. Спустя десять секунд я увидел тусклый отсвет кабины в темноте лестничной клетки. Я бросил кроткий взгляд на лестницу и тут же отвернулся – не мог я в тот момент напрягать организм ещё сильнее, он и без того был ужасно измотан.
Двери лифта со скрипом разъехались, я нажал на кнопку и поехал наверх, словно на лифте до рая. Кабину слегка потряхивало, в ушах звенело, но я не позволял себе упасть в обморок прямо там, и держался за стену, лишь бы не упасть. Я не знал, откуда пришла эта боль, откуда головокружение и тошнота, откуда ненависть и безразличие, которыми всегда так славился наш род людской. На протяжении всей истории мы были полны этой жёлчи, мы лгали, дрались, убивали во имя Бога, во имя прощения, воевали во имя мира, воевали во имя войны. Кровожадность – главная черта человека. Она говорит, что и как делать, подменяет понятия, когда ей это нужно, убивает неверных, клевещет на невиновных. В таком мире ложь становится правдой, а правда – ложью. И все верят.
Кабина остановилась на третьем этаже. Отворились двери, и я вышел наружу из душной стальной коробки, расчитанной на двух человек, оглянулся и, увидев в полутьме лестничной клетки приоткрытую дверь, из которой лился такой манящий тёплый свет, что я не мог более стоять неподвижно. Дёрнул дверь на себя, и передо мной показалась прихожая, обставленная бедно, но не ужасно. В ней был своеобразный уют, нечто, что привлекало, что-то неуловимо родное, что-то эфемерное и невидимое. В центре комнаты стояла Энни в тёплых мешковатых штанах и лёгкой кофте. Увидев меня на пороге, грязного, измазанного в собственной крови, её зрачки расширились и взгляд утратил свою отстранённость, что ещё металлом блестела в её глазах.
– Господи, Блейк! – прошептала она, хватаясь за голову. – Что случилось, чёрт возьми? Не звонишь, не приходишь, а затем раз! – и ты тут как тут.
Она помогла мне снять куртку и аккуратно повестить на крючок в шкафу. Я молчал, ибо не считал нужным отвечать на её причитания.
– Откуда кровь? – уже чуть более спокойно спросила она, исподлобья глядя на меня. Волосы лезли на лоб, и она всё время их заправляла за уши, откуда они всё равно ниспадали на лицо.
– Подрался с отцом, – кротко ответил я.
– Опять?
– Опять.
– Что на этот раз? – она сняла с моей затёкшей спины портфель и, аккуратно держа его двумя пальцами, поставила на пол. – Снова из-за какого-нибудь бреда?
Я ответил не сразу. Сначала осмотревшись, мои глаза скользили по прихожей и останавливались на входах в другие комнаты, большинство которых были залиты таким же ровным тёплым светом. Затем я остановился на её лице и с какой-то необъятной меланхолией подумал о том, что скоро и это всё кончится, а я так и не знал, что же мне делать дальше. Моя жизнь была на тот момент бесполезна и никчёмна, в ней не было радости, не было хотя бы мнимого лущения счастья, не было той самой «Мечты», на исполнение которой я мог бы потратить всю свою серую, никому не нужную жизнь. Я был словно отделён от всего мира, но в то же время был его неотъемлемой частью. Живой мертвец. Восставший из социальной могилы.
– Нет, – наконец, я заставил себя ответить, – Я не знаю из-за чего. Он просто меня выгнал. Но когда... когда он начал говорить о матери, то я... я не сдержался.
– Ты ударил первым?
– В этот раз.
– И что тебе это дало? – она вопросительно смотрела на меня, расстёгивая мою грязную рубашку. – Разве от этого что-то изменилось?
– Нисколько, – я как-то расстроенно пожал плечами и опустил свой хмурый взгляд. – Насилие ничего не решает.
– Именно, Блейк.
– Но в тот момент я почувствовал облегчение.
– А сейчас тебе легко?
Я вновь замолчал на несколько секунд, пытаясь понять, удовлетворены ли мои потребности в крови. Мозг подумал, что нет.
– Нет. Не легко. Он заслужил гораздо большего.
– Хочешь убить его? – она вдруг запнулась, понимая, что сморозила глупость.
– Хочу, – серьезно ответил я. – Но только не сейчас. Когда-нибудь позже, когда у меня будут на это время и деньги. А пока что... буду довольствоваться скрытой и подваленной ненавистью к нему и ко всему миру впридачу.
– Будь с этим осторожен, – аккуратно попросила Энни. – Не хочу, чтобы ты пострадал или того хуже.
– Умер?
– Да, – тихо ответила девушка. – У тебя есть чистые вещи с собой?
– Вроде были в сум-, – сказал я и запнулся, ища вокруг себя старую спортивную сумку, покрытую грязью и кровью, но обнаружил только портфель, – -ке.
– Сумку? Ты пришёл с портфелем.
– Вчера ночью она была со мной.
– Значит потерял. Ничего, – махнула рукой она. – Твои я постираю, походишь пока в вещах отца, думаю, ему пока что всё равно.
– Спасибо, Энни, – устало ответил я и глупо улыбнулся.
– Иди в ванную, помойся хоть, – девушка подтолкнула меня к двери, за которой я смог разглядеть маленькую душевую кабинку, желтоватую раковину, слегка грязное зеркало над ней, была даже стиральная машинка, но судя по её виду, она давно уже не работала.
– Куда ты денешь мои вещи? – спросил я, выглядывая из ванной. Энни в это время копошилась в комнате родителей и искала, в чем бы я смог походить по её пустому дому.
– Постираю и повешу сушиться. Думаю, до вечера высохнут.
– А что будет вечером?
– Я собиралась идти одна, но тут ты пришёл. Я тебя кое с кем познакомлю, – улыбнулась она и дала мне слегка застиранную домашнюю одежду: длинные тёплые штаны чёрного цвета и бордовый свитер.
– Спасибо ещё раз, – сказал я и закрыл дверь в ванную, наконец-то, оставшись наедине с собой. Тишина воцарилась вокруг, и ничто не могло помешать мне насладиться ею сполна. Я стоял, облокотившись на дверь и не понимал, что реальность, а что вымысел. Мне казалось, что я всё ещё лежал там, где-то под магистралями, в крови и грязи, возле алтаря, возле контейнеров и машин, снующих туда-сюда и даже не подозревающих, что ездят над практически мертвым человеком.
Я открыл кран с горячей водой и почувствовал настоящее облегчение. Горячая вода размягчала кровь и кожу, казалось, ещё немного, и я мог бы превратиться в лужу. Но стоял, блаженно закрыв глаза, шум воды оглушал, словно бы я был не в ванной, а под водопадом далеко от этого проклятого города. Чувствовал, как кровь стекает вниз и исчезает в дыре водостока, чувствовал, как тело отдыхает от всего, что было. И пусть голова всё равно ужасно болела, а сердце пульсировало так сильно, что, казалось, будто оно стучало о грудную клетку, чуть ли не проламывая её.
Когда я, наконец, отмылся от всего, что было на меня, то вдруг ощутил, что это было тем, чего мне так не хватало. Лёгкость наполнила мое тело, одновременно с этим приводя за собой подружку Усталость. Мои глаза потихоньку начинали слипаться, но я не позволил себе роскоши уснуть прямо под душем, поэтому вышел наружу и, дрожа от дикого холода, быстро обтерся полотенцем и надел одежду, выданную Энни. Подошёл к зеркалу и, протерев его сморщившейся от влаги рукой, впервые за долгое время посмотрел на себя.
Темные волосы растрёпанны, серые глаза впали, а жизнь в них едва теплилась, над бровью красовалась большая ссадина, синяки под глазами давали о себе знать, первые морщины на лбу, дрожащие руки с обгрызенными от стресса ногтями, небольшой нос и разбитые бледные губы . Ничего необычного, лишь простая внешность для серой массы, коих много было в наше время.
Я быстро оделся и раскрыл дверь в ванную. Из кухни вышла Энни. Её глаза были полны участливости и заботы.
– Есть хочешь? – ласково спросила она и после моего утвердительного кивка вновь вернулась на кухню. Я прошёл за ней и сел на небольшой стул с деревянной спинкой, ожидая свою порцию еды.
Кухня была совмещена со столовой, а освещено всё это дело было только тремя чуть ли не оранжевыми лампами. Обстановка была довольно скудна, но от этого не менее уютная. Я вдруг почувствовал, что здесь меня ждут и любят, что здесь то, что я думаю – это важно, и ничего более страшного нет в моей жизни – всё осталось позади, за горизонтом событий, в который я уже никогда не вернусь. Я начал понемногу осознавать, что постепенно отпускал своё прошлое, начиная попутно жить заново: без боли, без страданий, без кровопролития и жертвоприношений безумному монстру из другого мира, без мертвых котов и порезанных вен. Казалось, с меня слетели тяжёлые кандалы, которые тянули меня на дно темной пропасти, в которую я неумолимо скатывался. И я так был благодарен Энни за то, что она единственная подала мне руку помощи и не позволила пропасть мне окончательно.
Когда мы пообедали в полной тишине, то вернулись в гостиную.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Энни, садясь на кресло. Я устало рухнул на диван.
– Лучше, чем прежде. Спасибо ещё раз.
– Да чего уж там. Обращайся.
– Так куда мы идём? – спросил я после некоторого молчания, нарушаемого лишь тусклым воем голосов из телевизора.
– Я недавно познакомилась с ребятами, они, кажется, очень хорошие, – радостно сказала Энни. – Честно, это помогает мне отвлечься от всего этого. Они пытаются хоть как-то меня развеселить и поддержать.
– Думаю, нам обоим это было бы нужно.
– Вы подружитесь, – пообещала она и, взяв пульт в руки, переключила канал. Показывали документальный фильм про китов.
Наступило странное молчание. Словно в трансе мы смотрели на экран и впитывали слова диктора: «...Киты преодолевают тысячи километров водной толщи, чтобы найти себе пропитание...»
Но мы не особо вникали в то, о чем нам пытались сказать. Я просто пытался переварить всё то, что произошло, все бойни, всю грязь, все убийства и побои, ночи и дни. Они буйным потоком кружились у меня в голове, не давая покоя. Казалось, я даже слышал голоса, но отчего-то с минуту не мог что-либо сказать, чтобы их заглушить.
– Так... – неуверенно начал я. Энни обернулась, – что у тебя с родителями? Всё нормально?
– Как тебе сказать... – процедила она, бросив взгляд на побелённый потолок. – Было всё не так хорошо, но когда они уехали, то стало немного получше. Я одна и никто не мешает заниматься тем, чем хочу. Думаю, это лучшее, что может быть.
– Вряд ли лучшее, но однозначно хорошее.
– Это точно. А у тебя что с отцом? Кого не поделили?
– Не знаю, спросить не додумался, – съязвил я. – Он с порога начать лить на меня и маму ушаты дерьма, а я... я просто растерялся и...
– Потому решил ударить?
– Ты бы слышала, что он говорил. Ты бы тоже ударила первой.
– Ну, своего отца я бы не решилась ударить, он больше меня в два раза.
Мы замолчали. Так и прошёл весь день до вечера, в который мы должны были пойти к новым приятелям Энни. Казалось, это было начало чего-то совершенно нового.
Наверное, так оно и было. И я надеялся, что это начало не будет иметь поспешного конца.
Конец 1 части.