Чего хочет Бог

Энни повела меня на южную окраину города, с характерными для этих мест приземистыми домами в два-три этажа, облицованными серой шпаклёвкой, редкими фонарями на вечно влажных дорогах, с машинами-призраками, людьми-призраками: они шли прямо на нас, глядя в пол и о чём-то напряжённо размышляя, а отвернёшься – и вот улица вновь пуста. Иногда мне казалось, что они даже немного прозрачны, что весь этот мир ирреален, что настоящие здесь были только я и Энни. Мы смотрели друг на друга, и в глазах этой девушки я впервые за долгое время мог разглядеть проблеск надежды, сковываемый неведомым страхом смерти и одиночества. Иногда она глядела очень напряжённо, грустно буравила взглядом полотно реальности, пытаясь продавить его и выйти за рамки обыденного. В отличие от неё, у меня это получилось слишком быстро и страшно, я не успел ничего понять, и вот уже натворил страшных дел. Игмас был виновен в этом, но кто сказал, что он – сущность извне?
Монстр не появлялся, не подвал признаков своего присутствия, даже незримого, казалось, он пропал навсегда, вернулся в свой грязный мир, откуда и пришёл, чтобы уничтожить меня изнутри и завладеть моей душой. Мне были неведомы его настоящие мотивы, да и не хотелось мне в них разбираться. Я был рад, что он сгинул восвояси, и в душе надеялся, что он больше никогда в моей жизни не появится, ведь убить близкого мне человека я вряд ли смог бы. Так порой бывает тяжело выбрать между добром и злом, особенно когда и от одного, и от другого будет плохо тебе и всем остальным. Эти понятия относительны, они придуманы людьми для людей, чтобы контролировать толпу. Они привязаны толстыми цепями к морали и закону, добро и зло всегда было лишь плодом человеческого воображения, так же как и Бог и Дьявол, жизнь и смерть, мораль, человеческие ценности и даже понятие человека – всё нереально, всё выдумано и прозрачно, как утренняя дымка над лесным озером, как южные окраины, по которым брели мы с Энни в поисках новой жизни.
– Тебе с ними понравится, – воодушевлённо говорила девушка, перешагивая очередную маленькую лужицу, – раз уж я им понравилась, то, думаю, они и тебя примут.
– Ты так сильно с ними сдружилась?
– Да, довольно сильно. Конечно, они не смогут заменить моих прежних друзей из прошлого, но они ведь уже давно стали иллюзией, за которую я цепляюсь, как за тростинку, утопая в болоте. Никогда бы не подумала, что могу хоть как-то начать изменять свою жизнь к лучшему – столько всего произошло и столько довелось пережить. А нам ведь с тобой ещё не так много лет, чтобы говорить что-то о настоящих страданиях.
– Знаешь, для каждого человека понятие «страдание» очень растяжимо. Кому-то потерять телефон – это трагедия, а кому-то и близкого потерять и вовсе не беда. Всё относительно в этом мире. Просто мы пока ещё этого не принимаем и пропускаем мимо ушей.
– Наверное, ты прав, – вздохнула Энни, когда мы начали выходить к самому краю города, к черте, за которыми раскинулись темные леса, непролазной стеной возвышающиеся над низенькими зданиями скотобойни и заводом по производству полуфабрикатов. Где-то вдалеке мелькали трубы большого промышленного завода, но о нём говорили только странные запахи топлива и металла, витающие вокруг людей и улиц.
Вдруг на небольшом, пустом, как моя жизнь, перекрёстке мы повернули налево, в сторону маленьких крайних домов, в которых не везде горел свет, а кое-где были даже выбиты окна.
– А они точно нормальные? – с опаской спросил я, проходя узкие темные дворы.
– Нормальнее большинства людей. Они меня поддержали, когда мне было плохо, помогли выбраться из этой ямы отчаяния. Разве такие люди могут быть плохими?
– Плохих людей не бывает, – ответил я. – Бывают лишь плохие поступки, которые они совершают.
– И это делает их плохими?
– Это делает их людьми.
Энни повернула к одному из подъездов маленького длинного дома высотой в четыре этажа и, толкнув старую скрипучую дверь, кое-как державшуюся на ржавых петлях, вошла в небольшое помещение, освещённое тусклой, уже догорающей лампой. Я медленно вошёл за ней, сзади гулко хлопнула дверь, и эхо от неё разошлось по всем этажам.
Было тихо, что неудивительно для таких мест. Люди были скованы собственным безрассудным отчаянием и гнусным одиночеством, что съедало их каждый день всё больше и больше. Боль смаковала их души, отрывая по маленькому кусочку и наслаждаясь вкусом страданий и слез. Люди жили в своих маленьких квартирках, не зная, куда себя деть, не зная, где спрятаться от самого себя и собственных мыслей, что так мешали спать. В их взглядах можно было разглядеть страх перед новым, странным, прогрессивным – они боялись перемен, но в то же время так их хотели, что были готовы пуститься во все тяжкие, лишь бы выбраться из бесконечной рутины городской суеты.
Я почувствовал странную тяжесть в области груди, словно бы сердце сжалось от ужаса, но я знал, что это было всего-навсего волнение. Привычное чувство для человека, который хотел изменить свою жизнь.
– Ты идёшь? – спросила Энни, стоя на второй ступеньке, ведущей наверх, в темноту.
– Иду, иду, – буркнул я и, вздохнув, побрёл за ней. Мы прошли в безграничной тишине два этажа, на третьем она остановилась и, поглядев по сторонам, начала говорить:
– Тридцать один... тридцать два...
Наконец, Энни остановилась перед дверью, на которой была прибита медная табличка с номером квартиры. Она была тридцать третьей.
Энни легко постучала. Пару секунд царила пугающая тишина. Наконец, дверь распахнулась, выпуская из маленькой квартирки тёплый аромат спирта и застоявшегося дыма. Перед нами стоял молодой парень, казалось, только окончивший школу. Он выглядел старше своих лет и даже старше моих лет: на лице двухдневная чёрная щетина, тёмная кожа, глаза как смоль, короткие вьющиеся волосы слегка взъерошены.
– Энни! – воскликнул он радостно. – Мы думали, ты не придёшь? – затем он обратил внимание на меня и слегка нахмуренно бросил на девушку вопросительный взгляд. – А это ещё кто?
– Это мой друг, я же тебе говорила, – Энни потянула меня ближе к двери. – Шон, это Блейк. Блейк, это Шон.
– Приятно видеть тебя с нами, – уже чуть добродушнее говорил Шон. – Пошли, познакомишься с остальными, они ждут в гостиной.
Мы медленно вошли, Шон закрыл за нами дверь. Прошли небольшой темный коридор и оказались в небольшой гостиной пять на шесть метров. Стены были довольно обшарпаны, обои с цветочным узором, казалось, кто-то с усилием отдирал от стен, обнажая голый холодный камень. На полу лежал неровный линолеум, покрытый странными волдырями, словно обожжённая кожа. В центре комнаты стоял стол, накрытый белый полупрозрачной скатертью, на нём находились несколько чашек, белый заварочный чайник, несколько тарелок с печеньем и прочими сладостями. Я вопросительно взглянул на Энни и сквозь зубы прошептал:
– Это что за клуб любителей чая?
– Хэй, не ворчи! Они хорошие, добрые ребята. Вот увидишь. Давай, садись и пей чай.
– Но...
– Всё будет позже, – уже чуть жёстче ответила она и усадила меня за стол к остальным и сама уселась рядом со мной.
Воцарилась многозначительная тишина.
– Ну что ж, – начала вдруг Энни, и положила руки на стол. – Я привела своего друга, это Блейк, – она показала пальцем на меня.
– Ну привет, Блейк, – сказал молодой парень с чёрными волосами и бледной кожей. Он выглядел слегка уставшим, но в глазах блестела жажда жизни. – Я Джерри.
– А я – Айзек, – улыбнулся второй парень и рукой провёл по своим рыжеватым волосам, переливающимися под искусственным светом лампы висящий над нами. – Приятно познакомиться.
– Взаимно, – улыбнулся в ответ я, и тот мне подмигнул.
– Так, убирайте чай и включайте музыку, что вы как не родные? – решительно сказала Энни, с грохотом отодвигая стул и распрямляясь во весь рост.
– Ой, ладно, – нахмурился Шон и достал откуда-то из-под стола три бутылки водки. К нему подключились и Джерри, и Айзек. Они достали бутылку виски и несколько банок пива.
– Любишь пиво? – спросил у меня Айзек, подавая чёрную банку с надписью «Блэк Кейв».
– Почему бы и нет? – ответил я и взял холодную банку в руку, открыл и отхлебнул. У пива был странный вкус, но не настолько противным, чтобы сморщишься и тут же выплюнуть его. Я почувствовал, как в животе что-то затеплилось. Может, надежда. Может, мнимое ощущение счастья. Может, просто алкоголь.
– Ну как? – ухмыльнулся Джерри.
– Пить можно, – тихо ответил я и сделал ещё глоток. Вдруг заиграла ритмичная музыка. Энни принесла откуда-то из другой комнаты старый пыльный музыкальный центр и включила случайное воспроизведение песен. Дом, казалось, начал слегка трястись от этих звуков, но никто не выдавал своего раздражения. Джерри, Шон и Айзек почти одновременно открыли свои банки с пивом, и одну передали Энни. Та с удовольствием её приняла и, что-то прокричав – из-за музыки её не было слышно – улыбнулась. Шон немного посмеялся, затем встал и ушёл в сторону кухни. Вернулся, держа в руках пять рюмок.
– Ты будешь? – спросил он меня.
Я неуверенно покачал головой.
– Давай, один раз живём ведь! – настаивал Шон.
– Тогда я не хочу жить, – буркнул я, но всё равно принял рюмку из его рук и крепко сжал её холодными пальцами. Тот открыл первую бутылку водки и налил мне немного. Я поджал губы, посмотрел на Шона, разливающего водку по остальным рюмкам. Мне казалось, что всё это как-то неправильно, что так быть не должно. «Мы ведь ещё дети, – думал я, оглядываясь в этой старой убитой квартире с ещё не знакомыми мне людьми. – Как мы можем так поступать с собой?» Но ответа на этот вопрос я не услышал – я опустошил рюмку, безуспешно пытаясь опустошить разум. Затем ещё одну и ещё. Мне было трудно остановиться, впервые за всю свою жизнь мне действительно хотелось забыться навеки, или хотя бы на эту длинную осеннюю ночь. Голова постепенно тяжелела, внутри витали свинцовые мысли и точили скалы моих размышлений и принципов своими белыми цепкими волнами. «И без пролития крови не бывает прощения...» – подумал я и тут встряхнул головой. Взгляд стал чётче, мысли слегка расплывались, но в голове проскальзывали события моего прошлого, того самого прошлого, которое я так мучительно пытался забыть. Кровь на моих руках... моя кровь на руках... мёртвое чёрное тело на коленях. Дождь, слякоть и Игмас, витающий надо мной. Его наставления и наша с ним сделка. Она в ту ночь казалась мне ужасно глупой и ничем неоправданной. Зачем я решился на это? Ведь теперь моя жизнь практически полностью разрушена.
Когда глаза на мгновение сфокусировались, я увидел перед собой кружащегося в танце Айзека. Он улыбался, брал мои холодные руки в свои горячие ладони и кружил меня по гостиной, смазывая абсолютно весь мир в одно сплошное пятно из грязных красок, грохочущей музыки, дыма сигарет и искренних улыбок. Я попытался улыбнуться ему в ответ, но получилось у меня неважно – тело совершенно не хотело слушаться, и я отдался во власть течения танца.
Но когда вся вечеринка приняла самый бушующий оборот, а громкость музыки и смеха людей превышал все возможные границы, когда я начинал чувствовать, что моя голова вот-вот взорвётся, то вдруг весь мир превратился во тьму и громкая музыка сменилась гнетущей мёртвой тишиной.

Я открыл глаза, вздрогнув от холода и странного скрипа, доносящегося откуда-то издали. Разлепил веки – передо мной белел в лунном свете потолок с висящей под ним старой ржавой люстрой. Она слегка покачивалась на ветру и противно скрипела, но источником ветра было ещё более громкое окно, что распахнулось либо само собой, либо кто-то открыл его, когда я уснул прямо на полу.
Вдруг рядом со мной что-то зашевелилось и так же замерло. На мгновение у меня промелькнула мысль – собака, но, медленно повергнув голову, увидел мирно спящего Айзека, уткнувшегося мне в плечо. Его рыжие волосы ниспадали на его хмурое во сне лицо. Я лежал и не двигался, не зная, что предпринять. Не хотелось мне будить этого добродушного парня в такую тихую ночь на окраине города. Он решил забыться, я тоже – так зачем нарушать тот порядок вещей, который мы сами же установили? Такова суть людей: мы сами придумываем себе правила и законы, а затем сами же плюём на них и делаем такие ужасы, от которых даже у Бога волосы встанут дыбом. Хотя, наверное, никто не сравниться с Ним по кровожадности, ведь скольких Он убил по одной своей прихоти – так сказать, одному Богу известно.
От лежания на полу и открытого окна я почувствовал леденящий душу холод, и лежать неподвижно становилось сё сложнее и сложнее. Когда боль от холода стала практически невыносимой, я аккуратно выскользнул из-под рук Айзека, что заботливо грели моё предплечье в объятиях. Я медленно встал, опираясь сначала на пол, затем на стол, выпрямился и медленно оглянулся, привыкая к ночной тиши и тьме. В окно лился белёсый, словно свежее молоко, лунный свет и вытягивал из мглы лишь небольшую часть гостиной, в то время как остальная часть комнаты оставалась в тени.
Я нащупал во внутреннем кармане своей куртки пачку своих нелюбимых сигарет «Блю Грейт». Затем нашёл зажигалку и вышел в кухню, открыв там окно.
Чиркнул маленький светоч, озаряя уставшее бледное лицо, обдавая щёки мимолетным теплом. Дым проник в мои лёгкие, потом так же вышел изо рта и растворился в ночной глуши, в бесконечной тьме, что царила прямо за белой покрашенной рамой окна. Я стоял, молча думая о том, что сегодня всё-таки произошло. Было ли это начало чего-то нового или всё-таки это было эффектное завершение моей прошлой, ужасной жизни? Мне было трудно дать ответ, ведь оба этих утверждения были правдой и неправдой одновременно.
– Зачем встал? – прошептал тихий голос за моей спиной. Я обернулся и увидел заспанного Айзека.
– Прости, разбудил тебя, – пробормотал я и слегка отодвинулся  в сторону, позволяя парню встать рядом. Он протянул руку, и я, недолго думая, сунул ему сигарету. Айзек сунул её меж белых зубов, и я помог ему прикурить. Он выпустил в воздух облачко дыма и немного прокашлялся.
– Давненько я не курил, – устало улыбнулся парень.
– И не надо. Бросай лучше, – ответил я.
– Но ведь ты продолжаешь.
– А что мне будет? Я такими темпами и так умру довольно скоро, так зачем себя ограничивать?
– Ты так в этом уверен? – спросил Айзек и вновь вдохнул удушающий дым со вкусом ментола. То была сладкая смерть, медленная и мучительно притягательная. – Я надеялся дожить хотя бы до тридцати. Ну, может, чуть больше.
– Какие у нас маленькие перспективы, – тихо рассмеялся я, чтобы не разбудить остальных. – И всё же подумай о себе, Айзек. Береги себя.
– Берегу, как могу, – ответил он и обернулся на чёрный зёв прохода в гостиную. – Как видишь, получается пока что не очень.
– Ладно, всё равно Бог кого-нибудь из нас пощадит. Он ведь всех прощает.
– Он прощает тех, кто покаялся, Блейк.
– Да какая разница? Рано или поздно все мы окажемся в Раю или просто в пустоте. Кто знает, куда приводит жизнь? Может, к смерти, а может, к перерождению или вечному счастью. Или, может, цель нашей жизни – забвение, к которому мы приближаемся с каждым днём. Ты не думал об этом?
– Думал, – слегка расстроенно ответил Айзек. – Много думал. Но я всё же хочу думать, что где-то там, – он указал на небо за окном, на котором сквозь полупрозрачные серые облака блестели бриллианты звёзд, – там, наверху, есть кто-то, кто смотрит на нас. Пусть не Бог и не Дьявол, но Кто-то, кто нами повелевает.
– И тебя это успокаивает?
– Более чем. Я думаю, что моя жизнь уже предрешена, поэтому я ни о чем не жалею, ведь так хотел Он.
– А я много о чём сожалею в своей жизни, – вздохнул я и выкинул окурок на холодный скорый асфальт. Маленькая искра потухла во тьме, опустившись в лужу. Айзек сделал то же самое.
– Так отпусти это. Отпусти и забудь, – пожал плечами он. – Нельзя привязать прошлое к себе.
– Можно.
– Но не нужно.
На несколько секунд воцарилось молчание, нарушаемое лишь далёким грохотом города, что сиял золотыми огнями где-то вдали. Я видел это сияющее пятно из окна, и в тот момент мне так хотелось оказаться там, влиться в этот бесконечный поток жизни, закончить мучать себя и других, стать обыкновенной частью огромного механизма Системы, в которую суждено было попасть каждому из нас. А я стоял на окраине, вдали от настоящей жизни, и в тот момент меня душило чувство, что я упускал что-то важное, что жизнь проплывала мимо, а я даже не старался ухватиться за неё. Странное осознанное отчаяние, которого очень трудно избежать в минуты слабости.
– Чем займёшься завтра? – спросил вдруг Айзек.
– Не знаю. У тебя есть предложения?
– Да. Мы завтра идём в одно место, нам не помешала бы помощь.
– Вы – бандиты? – ухмыльнулся я и еле сдержался, чтобы не прыснуть со смеху.
– Нет. Просто привозим товар нужным людям.
– Накродилеры?
– Лишь наполовину.
Я глубоко вздохнул и посмотрел вдаль. Затем вновь посмотрел Айзеку в глаза, и снисходительно улыбнулся:
– Ладно. Если это не опасно, то я, пожалуй, смог бы помочь.
– Отлично! – радостно прошептал парень. – Спасибо тебе огромное. Только давай договоримся не брать с собой Энни. Мне кажется, она не выдержит.
– Как скажешь.
Мы вернулись в гостиную. Шон, Джерри и Энни всё так же сладко спали, раскинувшись в разных концах комнат на полу. Я и Айзек переглянулись, затем он прошептал:
– Давай ляжем, как было?
– Зачем?
– Так теплее. Неужели не чувствуешь?
– Чувствую. Ещё как чувствую. Человеческое тепло – редкость для нашего времени. Я ценю это.
Я уснул. Айзек уснул. То была наша первая пьяная ночь.