Глава IV
Только наутро я начал проводить аналогии реальной картины вещей с тем, что было показано в книге. Тонкая нить взаимосвязей ловко пронизывала и накрепко связывала то, о чём мы читали вчера и то, что было затеряно во тьме времени. Постепенно я понимал, что всё это неспроста, что книга как-то определённо связана с смертью наших друзей. Особенно сильно книга нравилась Майку – он всегда был особенным, его любимым эпизодом была прогулка Эмилии и Карла по пляжу, но нравилась она ему не потому, что был романтиком и мечтал найти такую же ненавязчиво пришедшую в жизнь любовь и дружбу, нет, ему нравилось лишь то, что они по собственной невнимательности затерялись на огромном острове, оставив своих товарищей далеко-далеко. Джейк, Аманда, Чарли тоже любили её, но потому что там была сильная дружба, так сильно похожая на то, что было между всеми нами. Не сильно симпатизировала эта книгу лишь Уильяму – он отзывался о ней не очень лестно ввиду абсурдности происходящего на острове. Он вечно ворчал: «Ну не может быть такого! Просто какая-то чушь!» Однако стоило кому-то из нас начать читать, как он тут же начинал внимательно слушать, и в его глазах виднелся огонёк интереса.
Нас было семеро в реальности, их было столько же в книге. И вот только с восходом солнца я понял, что их умертвили абсолютно одинаковым способом. Их повесили, вздёрнули высоко над землёй непонятно зачем, а их стеклянные глаза смотрели на нас и пронизывали насквозь. И точно так же две петли оставались пусты. Это определённо было спланировано, это было убийство, но кто мог его совершить? Только безумец, не меньше.
Я сидел на ступеньках крыльца и смотрел на пустынную дорогу и небольшой сквер, находящийся прямо перед моим домом. Внутрь я ещё не заходил – мне совсем не хотелось идти туда, вновь в эту клоаку, наполненную смрадом безразличия и апатии. Здесь было гораздо лучше: ветер приносил с моря солёную тяжесть, откуда-то тянуло свежесваренным кофе и тостами, на верхних этажах дома копошились люди, спеша собраться на работу. И только я был недвижим словно статуя – лишь лёгкие порывы утреннего бриза колыхали мои неаккуратно уложенные волосы и воротник куртки чёрного цвета.
Я проводил Энни до дома, когда уже светало: солнце только начинало подавать признаки жизни, окрашивая пока ещё бесконечно чёрный небосвод в цвет крови, а затем и в более яркие цвета. На востоке словно стена стояло буйство красок, от чёрного до ярко-рубинового, от желтого до апельсинового. Облака на небе налились бледно-розовой краской и очень медленно, словно нехотя, улетали на запад, всё дальше в черноту. Она посмотрела на меня и усмехнулась:
– Тяжелый сегодня был день. Надо было просто в парке остаться.
– Нет, почему же? – ответил я, смотря на огромный шар и у линии горизонта. – По крайней мере мы много сделали для себя и города.
– Если бы поймали преступника, то тогда бы помогли, а то мы просто указали пальцем на труп и ушли, ничего особенного.
– У нас ещё будет возможность проявить себя, – сказал я. – Главное не умереть раньше времени.
– Кто знает, какие у судьбы планы на нас, – только лишь вздохнула Энни и, пожав плечами, на прощание легко обняла меня и зашла в большую обшарпанную дверь, оставив меня наедине с собственными мыслями.
Я шёл домой не самым коротким путём. Мне нравилось встречать рассвет в одиночестве, среди бетонных коробок, которые нас всех однажды похоронят, раздавят, оставят от наших тел лишь кровавые пятна. Пробираясь через тихие подворотни, огибая опрокинутые мусорные контейнеры, перешагивая через маленькие трупики крыс, пугая дворовых котов, прыгавших по водосточным трубам и внешним балконам, я думал о том, как пройдёт ещё один бесславный день моей никчемной жизни. Меж зубов у меня тлела сигарета со вкусом ментола, дым растворялся в вышине, превращаясь в часть неба, под которым мы все ходили. Тяжелый дым душил мои лёгкие, и я изредка прокашливался, оглушая улицы своих хриплым заливистым кашлем.
Но пока я шёл, то постепенно начинал чувствовать, что за мной кто-то упорно следил. Стоило мне обернуться, как тень в каком-нибудь углу исчезала, но как только я отворачивался, то начинал чувствовать на себе колющий пристальный взгляд незнакомца. Я вдруг остановился и осмотрелся более внимательно. Никого, абсолютная пустота и холодный ветер, гуляющий меж мусора и смерти, и никаких признаков жизни, кроме моей собственной. Стояла гробовая тишина, но я более не стал обращать на это внимание, списывая всё на усталость, ведь мы провели с Энни на одной из крыш практически всю ночь и лишь когда еле заметные багровые лучи прорезали тёмное полотно, мы решили уйти.
И вот я сидел на крыльце своего дома, и вроде как чувство мнимой безопасности должно было прийти в мою голову, но странный трепет в сердце не покидал меня – мне всё ещё казалось, что тени из-за углов подворотен пристально смотрели прямо в душу. Мне было слегка некомфортно, но делать из этого трагедию не стал: всё-таки я был уже относительно взрослым снаружи. Через несколько часов мне нужно идти на работу в одно из немногих заведений, где принимали без высшего образования и вообще без какого-либо образования. Маленькое бистро прямо под одной из веток высоких магистралей, по которым денно и нощно неслись машины, сверкая фарами и разрывая мёртвую тишину грохотом своих двигателей. Я обыкновенно приходил туда утром уходил только под вечер, когда тьма уже сгущалась над городом и свинцовые тучи вновь накрывали своим куполом небосвод. Так должно было случиться и сегодня. Бесконечный водоворот однообразия, серый поток жизни – вот как можно описать то, как я жил в то время. Никаких проблесков надежды, никакого интереса к жизни, лишь серая рутина и смертная скука.
Я встал с крыльца и почувствовал лёгкую боль в занемевшем теле. Немного встряхнулся, поправил куртку и пошёл в сторону магистралей, прямо навстречу солнцу и новому дню, в котором будет всё то же самое даже несмотря на то, что вчера было нечто из ряда вон выходящее.
День в бистро пролетел незаметно и уныло. Людей было много, они забегали каждый раз, когда небо решало выплеснуть на разогретую землю немного ледяного дождя и тогда, казалось, дышать было тяжелее обычного. Я протирал полы каждые десять-пятнадцать минут, но они всё оставались грязными: кое-где уже подсыхала грязь, принесённая с улицы, где-то кто-то размазался разлитый лимонад или упавшее мороженое. Толпа отдыхающих от своей личной рутины громко разговаривали, смеялись, пили пиво и коктейли. Один мужчина пытался домогаться до молодой девушки, но какая-то группа молодых смогла всё замять. За одним из дальних столиков молча сидела семья и вяло ковыряла шоколадное мороженое. Когда я проходил мимо, то услышал, как один из самых младших ребят спросил у отца семейства:
– Пап, а правда, что братик будет ждать нас на небе?
– Правда, сынок, правда, – чуть не со слезами на глазах ответил отец и отвернулся к стене. Жена его посмотрела на него снисходительно, с жалостью в глазах.
Я прошёл мимо, почувствовал, как жалость к этой семье сковала моё сердце.
Так и прошёл очередной день на нелюбимой работе. Люди приходили и уходили, смеялись и грустили, пили и ели, пытались драться и выбегали на улицу покурить, а затем возвращались, принося с собой запах табака и свежести холодавших улиц. У меня даже не было времени думать обо всём том, что свалилось мне на голову вчера или несколько лет назад. Все треволнения отошли на второй план, и теперь я не чувствовал практически ничего, даже груз вины немного полегчал, позволяя вздохнуть чуть свободнее.
Когда на улице окончательно стемнело, и люди разошлись по домам, бистро опустело. Тогда-то и вошёл мужчина лет сорока, с небольшой проседью на висках, одетый в старое замшевое пальто. Он медленно прошёл до стойки и попросил налить ему крепкого кофе. Я стоял в стороне, у входа в кладовую, где лежали всякие принадлежности для наведения чистоты и порядка в бистро: швабры, ведра, тряпки, щётки и прочие предметы домашнего обихода. Пока мужчина пил свой кофе, моя смена подходила к концу, поэтому я переоделся в свою обычную одежду и, попросив у своей коллеги Хлои, что стояла за кофейным аппаратом, чашку кофе, чтобы хоть как-то взбодриться.
Как только я опустошил маленький стаканчик, то прощался с Хлои и вышел наружу. Затхлый воздух, наполненный ароматом вредной еды, сменился приятной ночной свежестью и мелким дождём, что лился с неба. Я вышел, остановился и закурил. Дым вновь заполнил мои лёгкие и вылетел в чёрное небо. Сзади грохнула дверь, послышалась чья-то тяжёлая поступь. Тот самый мужчина, что пил кофе ещё пять минут назад, поравнялся со мной и тоже закурил. Посмотрел на меня:
– Вам нравится здесь работать? – он спросил это без тени иронии и сарказма, словно ему было действительно интересно.
– Конечно, нет, – ответил я и вновь вдохнул дым. – Кому вообще может это нравиться? Глупая работа, глупые люди, глупые обязанности.
– Странно, – начал мужчина, – я всегда думал, что такая легкая работа просто не может не нравиться.
– В таких местах обычно начинаешь ненавидеть людей, какими бы хорошими они ни были.
– А у меня вот вообще нет работы, так что вам ещё повезло, молодой человек. Держитесь за это место, а то мало ли что может случиться. В жизни всякое бывает.
– У вас нет работы? – удивился я, ещё раз оценивая мужчину. Он выглядел очень опрятно, разговаривал спокойно и величаво, по нему никогда и не скажешь, что он безработный. Мои стереотипы, навеянные телевидением, начали понемногу рушиться и превращаться в пыль.
– По мне и не скажешь, так ведь? – усмехнулся он, поправляя своё пальто.
– Не скажешь, – ответил я. – Но что случилось? – на самом деле я начал с ним разговор, лишь бы не слушать вой машин над головой и рёв ветра с дождём, слишком уж болезненные воспоминания пробуждали эту звуки.
– Много всего, – отмахнулся мужчина. – Выперли с работы, потому что преподавал не то, что им было нужно.
– Вы – учитель?
– Был когда-то, – ответил он. – Почетный историк, но больше всего я люблю, конечно же, культы и обряды. Есть у всего этого свой некий шарм. Понимаете меня...
– Блейк, – закончил я.
– Понимаете меня, Блейк? – он на секунду замялся. – Меня кстати зовут Говард.
– Приятно познакомиться, – ответил я из вежливости.
– Взаимно, – сказал Говард.
– Можно я задам вам вопрос? – начал вдруг я, сам не зная, к чему веду.
– Конечно, мой друг. Спрашивайте.
– Вы читали книгу Эриха Гедельмана?
– «Дети серого острова»? Конечно, читал. Одна из немногих хороших книг, в которой неплохо разбирается тема призыва существ из другого мира. Детям я её, конечно, читать не стал бы, но сама по себе она довольно неплоха. А что, собственно, случилось?
– Да так, – отмахнулся я, – я могу вам всё рассказать, может, даже получите новые сведения для своей этой науки, но не здесь. Давайте как-нибудь потом, у вас дома, например.
– У меня дома? – изумился Говард и вынул из внутреннего кармана визитку и протянул мне. – Хорошо, Блейк. Приходите, когда вздумается, всё равно я ничем таким и не занимаюсь – всё жду дня, когда меня позовут обратно в университет.
– Я приду, – я взял у него из рук бумажку и положил туда же, где лежал клочок тетрадного листа с начертанным номером Энни.
– Ну, мне пора, – сказал вдруг Говард и махнул мне рукой в знак прощания. – Приятно найти умного человека, с которым можно поболтать. До встречи, Блейк.
– До встречи, – ответил я и выбросил окурок в ближайшую лужу, понимая, что скорее всего к нему никогда не приду.
До дома я добрался ближе к ночи. Часовая стрелка показывала что-то между десятью и одиннадцатью часами вечера, поэтому я могу и не торопиться – возвращаться туда мне равно не хотелось. Я не видел мать и отца уже два дня, и кто знает, как они могли отреагировать на такое внезапное исчезновение сына. Наверное, мама обзвонила все больницы и морги, но так и не нашла меня. Больше всего меня в этом утешало то, что я хотя бы кому-то был нужен в этом осточертевшем мире.
Пока я проходил дворами, то вновь почувствовал чей-то пристальный взгляд на своей спине. Но оборачиваться в этот раз не стал – страшно. Я чуть ли не срывался на бег, лишь бы успеть добраться до освещённого участка дороги, по которому сновали машины, скрываясь за поворотами, оставляя после себя лишь эхо грохочущих двигателей. Казалось, ещё секунда во тьме – и оно меня убьёт и выпотрошит прямо у Бога на глазах, оставив моё безжизненное тело лежать в собственной крови и кишках, глядеть в омертвевшее небо, в котором сияли звезды и лился дождь.
Но даже когда я вышел из лабиринта подворотен, то это чувство не хотело покидать меня, и моё сердце учащённо билось о рёбра в груди, мешая нормально дышать. Я вышел на свет фонарей промокший от дождя и испарины, огляделся, посмотрел назад и понял, что, скорее всего я просто устал и всё это – плод моего воображения.
Возможно, и весь этот мир нереален. Возможно, меня не существует, меня убили и закопали где-нибудь лесах, а моя душа осталась блуждать по гниющему заживо миру, чтобы бесцельно прожить остатки вечности, пока Вселенная не начнёт уничтожать сама себя. Если бы я смог застать это время, то ни за что бы не стал пытаться спастись – вот настолько мне всё надоело. Вся эта жизнь, все эти лживые улыбки, горькие слёзы и постоянное гнетущее ощущение потерянности – кому это надо? Мы с Энни натерпелись вдоволь, и теперь, может, пришла пора сравнять счёты с жизнью, оставив душу на растерзание демонам параллельного мира. Я превращусь в звёздную пыль и стану частью огромного космоса, а наш маленький мирок продолжить витать в бесконечности, чего я очень не хотел.
От своих рассуждений я очнулся только тогда, когда увидел порог своего многоквартирного дома. Я поднялся по ступенькам и гулко хлопнул дверью, оглушив целую улицу, по которой сновали уставшие люди в плащах и дождевиках, или с зонтами наперевес.
Внутри было сухо и тепло. Я стряхнул с волос лишние тяжёлые капли воды и прошёл на третий этаж. Наша с родителями квартирка находилась в самом конце грязного, еле освещённого коридора, по углам которого был разбросан всякий мусор. Вытащив из кармана ключи, я отпер дверь и вошёл к себе.
Наверное, я переоценил свою важность для своей семьи. Никто, похоже и не заметил, что я уходил. Отец сидел в гостиной и смотрел телевизор (какое-то очередное до неприличия глупое ток-шоу), мать же была в спальне – там горел свет.
Молча я прошёл по коридору в свою комнату и тихо закрыл дверь на замок. Остановился, выдохнул, но тут же испуганно на замер, не зная, что предпринять.
На моей кровати сидело нечто, похожее на человека. Скрываясь в тени, существо спокойно присело на краю кровати, направив свои бычьи рога вверх. Заметив, что в комнату кто-то вошёл, оно повернуло ко мне своё лицо, скрытое за маской из передней части черепа. Оно распушило свой длинный мех, и продолжало проникать своим взглядом мне в душу.
Так мы и стояли, когда я вдруг потерял сознание и, увидев будто бы в последний раз свой кружащийся маленький мирок, наполненный светом из окна, криками с улиц, грохотом магистралей на востоке и ненавистным запахом бистро, понял, что совершенно не хотел умирать.
Но, похоже, было уже поздно что-либо менять.