Глава V
Я скучаю по тем дням, когда мы все были друзьями. Скучаю по единственным радостным моментам в своей жизни. Скучаю по беззаботности, по детству, в котором ни разу не звучало слово «смерть», в котором не было страданий и слез, а были лишь странное и оттого редкое человеческое добро да безумная простота общения и мировоззрения. Грусть и смертная тоска съедали меня изнутри, я чувствовал, как в груди образовывалась огромная дыра, поглощающая все чувства, оставляя вместо них лишь безразличие к этому бездарно построенному миру. Вместо нормального сердца я ощущал настолько тяжелый камень, что, казалось, даже Бог не смог бы его поднять. Всемогущество... оно такое странное и парадоксальное, особенно когда не знаешь, как правильно им воспользоваться.
Я видел их всех прямо перед собой. Мы стояли на холме, покрытом короткой травой с яркими цветами повсюду. Вдали, там, где открывался вид на прекрасные степи, поросшие цветным, чуть ли не радужным полотном, сияло закатное солнце. Огромный шар с каждой минутой всё ниже и ниже утопал в линии горизонта, постепенно превращая кровавую пену неба в чёрное крыло ворона, в котором блестели вкрапления сияющих звёзд. Облака плыли прямо за солнцем, ветер толкал нас всех вниз, прямо с холма, что полого уходил вниз, а мы продолжали стоять и смотреть на то, что творилось внизу.
Я оглянулся и смог разглядеть шестерых моих друзей: Джейк, Аманда, Майк, Уильям, Энни и Чарли. Ну а я был седьмым. Так мы и продолжали стоять, словно не знали друг друга, мечтательно вглядываясь в закат. Вдруг Энни повернула голову в мою сторону. На ней не было лица: бледная, словно смерть, в глазах пустота, по щекам текут ручейки слёз, но я не услышал не единого всхлипа, лишь своими тонкими губами она прошептала:
– Ты не сможешь предотвратить всё. Смирись, – и этот шёпот заглушил и вой ветра, и крик воронов, что кружили над нами. Я стоял, как вкопанный и не знал, что делать.
Внезапно остальные тоже повернулись в мою сторону. Нет, они не начали обступать меня и рвать моё ослабшее тело в клочья, они просто стояли, и у них так же катились слёзы из глаз. И Чарли, стоявший ближе всех, прошептал:
– Перестань вспоминать. Мы не вернёмся, Блейк.
И снова его тихий голос мертвеца заглушил весь мир. Я смотрел на них и чувствовал, что из моих глаз тоже катились слезы и падали на ярко-зелёную траву. Рука моя потянулась в их сторону, но не успел я коснуться щеки Чарли, как почувствовал, что трогаю пустоту. Они рассыпались у меня глазах – все, кроме Энни – и превращались в чёрный пепел и прах, улетающий куда-то на запад. Их слёзы капали на холм, а я стоял и ничего не мог поделать.
Мы с Энни стояли друг напротив друга и смотрели в глаза, не в силах более вымолвить ни слова. Как вдруг солнце закрыла чья-то огромная тень, и на тех землях, что наши тела обитали, воцарилась самая настоящая ночь. Когда я с трудом повернул голову, чтобы посмотреть, что произошло, то обомлел от страха: солнце закрывал силуэт, отдалённо напоминающий человека, только весь покрытый густой шерстью, без половых признаков, на голове торчали знакомые бычьи рога, а лицо закрывала маска, сделанная из черепа. Сквозь глазные отверстия на нас смотрели белые глаза без зрачков.
И как только его огромная огромная когтистая рука потянулась в нашу сторону, то Энни яростно вскрикнула:
– Игмас, нет! Прекрати!
И мы тут же начали рассыпаться в прах. Я смотрел на свои руки и видел сквозь почерневшие ладони и холм, и то, что погружено во тьму там, внизу, и даже Его. Я взглянул на Энни – от неё уже практически ничего не осталось, лишь странный каркас из праха, да и тот уже рассыпался. И когда мы встретились взглядами в последний раз, а рука огромного монстра уже была предельно близко, я вздрогнул и открыл глаза.
Я лежал на холодном полу и смотрел на всё снизу вверх, словно уменьшился до размеров какой-нибудь мухи. Но затем понял, что упал в обморок, когда увидел то самое нечто, что и сидело у меня на кровати, и уничтожило солнце в моём припадочном сне. Я повернул голову и посмотрел на потолок: солнце поливало своими тёплыми лучами мою комнату, где-то вдали шумели машины, ветер приносил уже не запах моря, но запах свежей рыбы – видно, в порту пришвартовался корабль с ней. Но запах этот был не противный, просто непривычный.
Кое-как встав с болью в висках и громко ухающим сердцем, я оперся руками о стол и увидел на нем небольшой, неровно вырезанный лист бумаги, на котором кривым острым почерком было начертано:
«Не бойся. Приходи на Айленд-стрит семь, в небольшой переулок, там я тебе всё расскажу.
P.S. И, ей Богу, хватит в обмороки падать, не маленький всё-таки».
Я повертел листок бумаги и аккуратно сложил его. Ну не могло же это мне всё привидеться, я ведь видел этот силуэт собственными глазами, прямо на своей кровати, а затем и во сне. И если это не совпадение, то что? Вопросов становилось больше, чем ответов, и от этого становилось страшнее, чем раньше. Теперь даже вся моя жизнь не казалась такой уж ущербной, ибо стал нужен какому-то монстру, что решил заявиться ко мне домой прямо посреди ночи.
Я сложил листок в карман и прикрыл распахнувшееся окно. Послушал тишину, затем развернулся и, взяв с пола ключи от дома, телефон и кошелёк, вышел из комнаты прямо в темноту коридора. Везде было тихо. Не был включён телевизор, не слышалось привычного апатичного перелистывания газеты – лишь тишина. Я прошёл на кухню и увидел маму, что стояла у окна и напряжённо всматривалась в то, что виднелось внизу: машины, дома, люди, бегающие по своим делам, прекрасное осеннее небо и деревья, постепенно начинающие менять цвет своих нарядов. Услыхав какое-то движение, она вдруг развернулась.
– Что случилось? – настороженно спросил я. Её лицо было до ужаса бледным, под глазами «сияли» синяки, руки слегка подрагивали. – Мам, с тобой всё хорошо?
– Да, сынок, я в порядке, – хрипло прошептала она. – Просто очень плохо спала ночью. А вот где ты был две ночи подряд?
– У меня были... некоторые дела, которые не требовали отлагательств.
– Дела? Какие ещё дела? – нетерпеливо заметила она и подошла чуть ближе, встав прямо посередине нашей кухни, совмещённой со столовой.
– Важные, мам, – только и смог ответить я. Ну не мог же я сказать, что сам пытаюсь хоть как-то сохранять болезненные воспоминания и докопаться до истины?
– Важнее, чем волнующаяся мать?! – вскрикнула она громче обычного.
– Не кричи так! – шикнул я. – Отца хочешь разбудить?
– Да нет его здесь, – махнула рукой мама и села на стул. – Ушёл в коем-то веке на работу. В храме какая-то важная церемония, нужно быть всем пасторам и проповедникам.
– Ну хотя бы день здесь будет спокойно, – сказал я.
Мама лишь кротко кивнула в ответ.
– А ты куда опять собрался? – апатично спросила она.
– На работу, – соврал я. – Мне уже пора. Развлекайся и не грусти, хорошо?
– Хорошо, Блейк, – ответила она и вновь встала у окна, не обращая на меня более никакого внимания.
Я вышел и запер за собой дверь. Быстрым шагом спустился на первый этаж и, кивком поприветствовав старую уборщицу, выбежал на улицу, толкнув скрипучую дверь. В меня ударил запах индустриализма: машинные выбросы, бензин и канализация – все они вместе сливались в одно сплошное зловоние, к которому все успели привыкнуть и практически не замечали его. А где-то там, далеко под землёй, наш город гнил, медленно разлагался, грозился в один ужасный день рухнуть и похоронить нас всех под тяжёлыми серыми плитами, расплющив тела. Облаков на небосводе стало чуть больше, но они не выглядели угрожающе, скорее, безобидно и даже мило. Я улыбнулся стоящему рядом со входом мужчине и, спустившись по ступенькам, пошёл по направлению к Айленд-стрит семь. Я преодолевал светофоры, пешеходные переходы, тротуары, с самого утра заполненные уставшими людьми и отчего-то радостными детишками, скачущими рядом со своими родителями, у которых на лице было написано, насколько сильно они от них устали.
Эта улица находилась практически на окраине и не была особенно обжита, как и улицы вокруг Айленд-стрит. Я помнил маленькие трёхэтажные дома на ней, небольшие забегаловки с кричаще-яркими вывесками, дешевые магазины одежды, подобия гостиниц и отелей. Солнце отскакивало от покатых крыш и слегка грязных, занесённых пылью окон, в тенях подворотен, в неприлично узких и темных переулках часто бродили бандиты и торговцы чем-то запретным. Мне вдруг вспоминалось время, когда полицейские каждый день ловили по десять-двадцать торговцев героином или амфетамином. Но это не помогло – преступность здесь по-прежнему была одним из немногих способов заработка, на котором можно жить.
И вот, спустя двадцать минут упорной ходьбы я оказался возле здания находящегося по адресу, что было указано на бумажке, которую я сжимал в руках. Это была небольшая гостиница, даже больше похожая на хостел, в котором жили не самые благополучные семьи этого города.
В переулке было довольно темно, но опрометчивых шагов я делать не стал и поэтому встал на месте, два раза шагнув вперёд. Я всё ещё находился в поле зрения людей, но при этом мог видеть всё пространство между двумя зданиями, хоть оно и было скрыто в тени. Ветер скрежетал надо мной, скрипели старые окна, где-то кто-то выкрикивал ругательства и сквозь город доносилась старая, модная когда-то давно музыка. А я стоял и пытался всмотреться во тьму, в которой меня кто-то поджидал.
– Я уж думал ты не придёшь, – очень низким голосом сказал только что выплывший из тьмы силуэт, он звучал апатично, словно нисколько не был заинтересован в поддержании беседы. – Хорошо, что ты здесь.
– Кто ты? – спросил я и слегка нахмурился. – И что это были за фокусы в моей комнате? Зачем всё это?
– Знаешь, я всегда удивлялся, насколько люди в своей сущности любопытны, — всё так же бесстрастно начал вдруг силуэт. Я начал приглядываться и увидел всё те же и рога и то же мохнатое тело, покрытое почти чёрной длинной шерстью. Из-под костяной маски на меня блеснули два огонька глаз. – Ты был таким же, как и они. Решили, что им подвластно всё, даже потусторонние силы. Их тяга к неведомому меня просто поразила, – он на миг замолчал, словно оборвалась запись, и в переулке воцарилась тишина. – Но когда они начали глумиться над тем, что было создано другим человеком... тем, кто знал меня достаточно хорошо, чтобы описать это в строках, я не выдержал.
– Ты говоришь о... – начал было я.
– Да. О твоих друзьях, Блейк, – закончил силуэт. – Не знаю, имеешь ли ты понятие, во что ввязался и кто я такой, но раз ты пришёл, тебе это очень нужно.
– Чего ты от меня хочешь? Зачем я тебе?
– Для чего ты мне? Ты мне ни к чему, – ответил силуэт из тьмы и, как мне показалось, покачал головой. – Я думал, это ты хотел узнать о том, что на самом деле случилось с твоими друзьями, разве не так?
– Так. И что дальше? – этот диалог постепенно шёл в тупик, но его последняя фраза заставила буквально весь мой мир изнутри перевернуться.
– А то, что я могу дать тебе эти знания, – сказал монстр. – Тебе и твоей подруге. Как там её звали? Энни, кажется?
– Верно, – ответил я с опаской. – Чего ты хочешь взамен? Не бывает в жизни всё так просто, ты ведь хочешь оплаты своих трудов.
– Конечно, хочу, я же не идиот, в отличие от половины человечества, – буркнул силуэт. – Многого я не прошу, Блейк. Совсем малость. Нужны всего лишь три жертвы, совсем крошечные для такого человека, как ты: кровь твоя, кровь животного и кровь близкого твоего. Только так я смогу тебе помочь.
– Зачем тебе моя кровь и кровь моих родителей? – возмутился я, понимая, что что-то не так. Меня раздирало на части: с одной стороны мне больше всего хотелось разгадать эту тайну и отпустить, наконец, своих друзей в пучину забвения, но с другой стороны я не хотел проливать чью-то кровь, совсем не хотел.
– Это даже жертва не для меня, а больше для тебя самого, – очень уклончиво ответил монстр. – Помнишь, что было сказано в Библии? – я в ответ помотал головой. – А сказано там очень много важного, в частности для тебя. «Да и всё почти по закону очищается кровью, и без пролития крови не бывает прощения». Понимаешь, о чём я, Блейк?
– Это... жертвы во имя спасения?
– Даже больше, – сказал он, – это жертвы во имя прощения тех, с кем ты не сможешь общаться напрямую. Ради твоих друзей, Блейк. Разве ты не хочешь, чтобы они больше не приходили к тебе во снах?
– Я хочу покоя, – растерянно ответил я, не зная, что и думать о таком предложении. Но получение прощения... это ведь именно то, что мне нужно. С ними я попрощаться не смогу, так пусть смогу получить прощение и отпустить их навсегда.
– Ты его получишь. Тебе нужно лишь очистить своё имя кровью, – закончил, наконец, монстр и замолчал, дав мне время подумать. Я же в ответ всматривался в тьму, пытаясь разглядеть хоть какую-нибудь эмоцию сквозь маску из черепа. Но ничего не выходило.
Мне было тяжко выбирать между двумя золами. Я мог и дальше жить с таким неподъёмным грузом на душе, мог дальше мучаться в кошмарах, в которых они снова и снова будут умирать, рассыпаться в прах у меня на глазах, плакать и молить о том, чтобы я их отпустил из своей жизни и продолжал жить как прежде. А мог отпустить их навсегда, нужны лишь маленькие жертвы ради благой цели, такие маленькие жертвы, что, наверное, никто на свете и не заметил бы этого. И поэтому я решился.
– Ладно, я согласен, – ответил я незнакомым голосом: чуть более хриплым и низким, словно я простудился. Небо уже начинало темнеть, и на город должен был вот-вот опуститься морской шторм, идущий с востока.
– Это хорошо. Но нам нужно скрепить нашу договорённость рукопожатием, – он протянул из тьмы свою когтистую волосатую руку, больше всё-таки похожую на руку зверя, чем на человека. – Нужно будет назвать имена друг друга.
– Это ещё зачем?
– Так заключаются устные договоры.
– Ты – дьявол? – поинтересовался я.
– Нет, даже близко не он.
– Тогда кто ты?
– Об этом я тебе расскажу, когда ты выполнишь свою часть покаяния.
– Хорошо, – сказал я и с силой пожал руку этому странному монстру. Он вцепился в неё, и я почувствовал у себя на руке его холодные когти.
– Блейк, – сказал он.
– Игмас, – наконец-то смог вымолвить я.
И почувствовал странное облегчение.